Сальватор - Дюма Александр - Страница 161

– Ну просто вылитый отец, – сказал он, глядя на молодого человека с восхищением. – Ах, когда мы познакомились с твоим отцом, он был точно такого же возраста… Но нет, нет, я очень предвзято к нему отношусь, черт меня подери! Он не столь же красив, как ты. Твоя мать добавила тебе свою красоту и ничего не испортила, мой маленький Пьер. Ах, при виде твоего лица я чувствую себя помолодевшим лет на двадцать пять. Ну, мой мальчик, присядь, я хочу получше тебя рассмотреть.

И, вытерев глаза рукавом одной руки, он другой усадил молодого человека на канапе.

– Слушай, – сказал он прежде, чем сесть рядом. – А я тебя не задерживаю? Надеюсь, ты сможешь уделить мне несколько минут?

– Весь остаток дня, если пожелаете, мсье. И эти несколько минут, которые вы просите, я не уделю вам, а сам их у вас отниму.

– «Мсье»… Что значит это «мсье»? А, ну да! Цивилизация, город, столица… Был бы ты крестьянином, ты называл бы меня просто крестным Берто. Но поскольку вы кабальеро, вы и называете меня «мсье».

И капитан горестно вздохнул.

– Ах, – сказал он, – если бы твой отец, мой бедный старый Эрбель, знал, что его сын называет меня «мсье»!

– Обещайте мне, что не скажете отцу, что я назвал вас «мсье», и тогда я буду звать вас просто – крестный Берто.

– В добрый час, как говорится! Что же касается меня, то тут уж ничего не попишешь – старая морская привычка! Но я должен буду говорить тебе «ты». Я говорил «ты» и твоему отцу, который был старше меня по возрасту и по положению. Сам посуди, что получится, если такой мальчишка, как ты, а ты и есть мальчишка, будет заставлять меня обращаться к нему на «вы».

– Да никто и не думает заставлять вас желать это, – со смехом ответил Петрюс.

– И правильно делает. Кстати сказать, я не смог бы, обращаясь к тебе на «вы», сказать то, что я должен тебе сейчас сказать.

– Вы что-то должны мне сказать?

– Конечно, господин крестник.

– Тогда говорите, крестный.

Пьер Берто посмотрел Петрюсу в глаза.

Затем, словно делая усилие, произнес:

– Итак, мой бедный мальчик, мы сели на мель?

Петрюс вздрогнул и покраснел.

– Как это на мель? Что вы под этим имеете в виду, – спросил Петрюс, не ожидавший этого вопроса и сбитый с толку прямотой, с которой этот вопрос был задан.

– Конечно, на мель, – повторил капитан. – Другими словами, англичане закинули уже абордажный крюк на нашу мебель?

– Увы! Дорогой крестный, – сказал Петрюс, вновь обретая свое хладнокровие и пытаясь улыбаться, – сухопутные англичане гораздо более жестоки, чем морские!

– Я всегда думал, что наоборот, – произнес капитан с напускным простодушием. – Значит, я ошибался.

– Однако, – живо сказал Петрюс, – вы должны знать всё: меня никто не принуждает продавать обстановку.

Пьер Берто с недоверием покачал головой.

– Почему же – нет? – спросил Петрюс.

– Нет, – повторил капитан.

– Но я вас уверяю…

– Слушай, крестник, не старайся внушить мне, что когда человек продает такую коллекцию, как твоя, что, когда он сумел в твоем возрасте собрать эти японские вазочки, эти голландские сундучки, этот севрский фарфор, эти санксонские фигурки – я ведь тоже любитель подобных безделушек, – он добровольно и с радостью на сердце расстается со всем этим!

– Я и не говорил вам, капитан, – ответил на это Петрюс, стараясь не употреблять слово крестный, которое казалось ему смешным в подобной ситуации. – Что продаю все это добровольно и с радостью на сердце. Но я по крайней мере делаю это без принуждения. Меня никто и ничто не заставляет это делать.

– Да, это значит, что мы еще не получили гербовую бумагу, что еще не было суда, что эта добровольная полюбовная распродажа лучше, нежели распродажа через судебного исполнителя. Я все прекрасно понимаю. Крестник Петрюс – честный человек, и он предпочитает расплатиться с кредиторами, нежели дать возможность погреть руки судебным исполнителям. Но я правильно сказал: ты оказался на мели.

– Ну, что ж, если смотреть с этой точки зрения, то я должен вам признаться в том, что вы совершенно правы, – ответил Петрюс.

– Тогда, – сказал Пьер Берто, – меня принес сюда счастливый попутный ветер. И привела меня сюда очень вовремя Богаматерь-Избавительница.

– Не понимаю вас, мсье, – сказал Петрюс.

– «Мсье»!.. Да что же это такое? – вскричал Пьер Берто, вставая и оглядываясь вокруг. – Где ты увидел какого-то «мсье»? Кого это ты называешь «мсье»?

– Ну, ну, крестный, не сердитесь, это просто оговорка, lapsus linguae.[14]

– Ах так! Ладно! Теперь ты заговорил со мной по-арабски, а это – единственный язык, которого я не знаю. Черт возьми! Говори со мной по-французски, по-английски, по-испански, по-нижнебретонски, и я отвечу тебе. Но не употребляй этого lapsus linguae, я не знаю, что это означает.

– Я просто хотел сказать вам, крестный, чтобы вы присели.

Петрюс сделал ударение на слове крестный.

– Хорошо, я сяду, но при одном условии.

– Что же это за условие?

– Если ты меня выслушаешь.

– Буду внимать вам в тишине.

– И ответишь на мои вопросы.

– Дам самые исчерпывающие ответы.

– Итак, я начинаю говорить.

– А я – слушать.

И Петрюс, живо заинтересованный тем, что скажет крестный, широко растворил, если можно так выразиться, свои уши.

– Итак, – начал капитан, – у твоего доброго отца нет за душой ни гроша? Меня это не удивляет. Когда я с ним расстался, он уже был почти что нищим, а бедность надвигается на человека, тем более на преданного, неумолимо.

– Действительно, его преданность императору обошлась ему в пять шестых его состояния.

– А куда делась одна шестая?

– Расходы на мое обучение забрали почти все остальное.

– Получается, что ты, не желая до конца разорять своего бедного отца, но желая все же жить, как джентльмен, влез в долги… Так или нет? Говори!

– Увы!

– Добавим к этому любовь, желание блистать в главах любимой женщины, стремление проехаться перед ней в Булонском лесу на прекрасной лошади, отправиться на встречу с ней на какой-нибудь бал в красивой карете?

– Невероятно, крестный, но для моряка вы очень наблюдательны!

– Для того чтобы быть моряком, друг мой, надо иметь сердце, а то и два.

– Как, крестный, вы знаете наизусть стихи Шенье?

– А почему бы и нет? В молодости я как-то раз был в Париже. Мне хотелось увидеть господина Тальма. Мне сказали: «Вы приехали очень вовремя, он играет в трагедии господина Шенье „Карл IX”». Я сказал: «Пойдем смотреть „Карл IX”». Во время представления кто-то с кем-то поспорил и подрался. Пришла стража и увела меня в кутузку, где я просидел до утра следующего дня. Утром мне сказали, что я был арестован по ошибке, и меня выставили за дверь. Вследствие этого я уехал из Парижа и вернулся только через тридцать лет. Когда я спросил о господине Тальма, мне ответили, что он умер. Тогда я спросил о господине Шенье, и мне снова ответили, что он умер. Я поинтересовался о трагедии «Карл IX», и мне ответили: «Запрещена к постановке высочайшим указом!» Ах, черт, сказал я, ведь мне так хочется досмотреть до конца пьесу «Карл IX». Ведь я видел только первый ее акт. Но мне ответили, что это невозможно. И посоветовали прочесть, поскольку так было проще. «И где же можно взять текст пьесы? – Купить». Действительно, все оказалось очень простым делом. Я зашел в книжный магазин. «У вас есть произведения господина Шенье? – Вот, пожалуйста, мсье. – Отлично, – сказал я себе, – для начала я прочту вот это». Я вернулся на корабль, открыл книгу и начал искать, но там не было никакой трагедии: только стихи! Идиллии, мадригалы мадемуазель Камилле. Честное слово, у меня на борту нет библиотеки. Я прочел всю книгу Шенье раз, потом второй. Вот отсюда-то и вырвалась эта неосторожная цитата. Но все дело в том, что я ошибся: я купил книгу Шенье, чтобы прочитать «Карла IX», но трагедию «Карл IX», как мне кажется, написал вовсе не Шенье. О, книготорговцы, книготорговцы! Что за бандиты!