Сальватор - Дюма Александр - Страница 138

– Ах так? Но тогда, если хотите, продавайте ваше сердце, – сказал Людовик. – Я же свое снимаю с торгов: я нашел ему применение.

Потом, не возвращаясь больше к вопросу о продаже, все четверо, пока закипал чайник, заговорили об искусстве, о литературе, о политике. Потом сами приготовили себе чай.

Чай только тогда хорош – любители этого напитка прекрасно знают эту аксиому, – когда каждый готовит его для себя сам.

Друзья засиделись до полуночи.

Но когда пробило полночь, каждый вскочил, словно его ударило электрическим током.

– Полночь, – сказал Жан Робер. – Я должен вернуться домой.

– Полночь, – произнес Людовик. – Мне надо вернуться домой.

– Полночь, – сказал Сальватор. – Я должен уйти по делам.

– И я тоже, – сказал Петрюс.

Сальватор протянул ему руку.

– Только мы с вами сказали сейчас правду, дорогой мой Петрюс, – сказал комиссионер.

Жан Робер и Людовик засмеялись.

И все четверо весело спустились по лестнице вниз.

У дверей они остановились.

– Теперь, – сказал Сальватор, – хотите, я скажу вам, кто из вас куда сейчас отправится?

– Да, – ответили трое молодых людей.

– Вы, Жан Робер, пойдете сейчас на улицу Лаффит.

Жан Робер сделал шаг назад.

– Следующий, – сказал он со смехом.

– А вам, Людовик, сказать, куда вы направитесь?

– Скажите.

– На улицу Ульм.

– Именно туда я и собирался, – сказал Людовик, отступая на шаг.

– А вы, Петрюс?

– О! Я…

– На бульвар Инвалидов. И будьте смелее!

– Постараюсь, – сказал Петрюс, пожимая руку Сальватору.

– А куда же пойдете вы? – спросил Жан Робер. – Вы ведь понимаете, дорогой друг, что не можете унести с собой все три наших тайны без того, чтобы мы не унесли с собой частичку вашего секрета.

– Я? – спросил Сальватор с серьезным выражением на лице.

– Да, вы.

– Я пойду постараюсь спасти господина Сарранти, казнь которого должна состояться через восемь дней.

И приятели разошлись каждый в свою сторону.

Но трое молодых людей уходили, глубоко задумавшись.

Насколько он превосходил их, этот таинственный работяга, продолжавший тайно творить такое великое дело и любивший все человечество, в то время как каждый из них троих любил одну только женщину!

Правда, и он любил Фраголу, а Фрагола любила его.

Глава LXX

Улица Лаффит

Проследуем же за каждым из наших героев. Возможно, это позволит нам продвинуться на несколько шагов в нашей истории.

Сделаем это в порядке старшинства и начнем поэтому с Жана Робера.

От Западной улицы до улицы Лаффит путь неблизкий. Поэтому Жан Робер остановил попавшийся ему на улице Вожирар кабриолет, совершавший порожний рейс от Мэнской заставы. И проехал на этом кабриолете чуть ли не через весь Париж. В конце 1827 года Париж заканчивался на Нувель-Атен, а Нувель-Атен начиналась на улице Сен-Лазар.

Проехав треть улицы, Жан Робер остановил кучера.

Тот безуспешно пытался спросить, к какому дому везти седока.

– Я остановлю вас сам, – ответил на это Жан Робер.

На только что построенной церкви Нотр-Дам-де-Лорет пробило четверть первого ночи.

Жан Робер уплатил извозчику как довольный поэт и удовлетворенный любовник, а затем крадучись пошел вдоль стены, закутавшись в плащ. В те годы молодые люди, как это видно на портретах-фронтисписах Байрона, Шатобриана и мсье д'Арленкура, еще носили плащи.

Дойдя до дома номер 24, Жан Робер остановился.

Улица была безлюдна. Он потянул за ручку звонка и стал ждать.

Консьерж пришел лично открыть дверь.

– Натали здесь? – вполголоса спросил Жан Робер, сунув золотой в руку аристократа-консьержа для того, чтобы вознаградить его за то, что потревожили в такой поздний час.

Консьерж понятливо кивнул, проводил Жана Робера до своей комнаты и открыл дверь, которая вела на черную лестницу.

Жан Робер начал стремительно подниматься.

Консьерж запер за ним дверь.

Затем, взглянув на золотой, произнес:

– Чума ее побери! Мадемуазель Натали неплохо устроилась! Меня не удивляет, что она сегодня так элегантна!

А в это время Жан Робер поднимался по лестнице со скоростью, которая говорила одновременно о его прекрасном знании места и о желании как можно скорее оказаться на четвертом этаже, который и был целью его ночной экскурсии.

Это казалось тем более вероятным, что наверху его прихода дожидалось некоторое скрытое темнотой лицо.

– Это ты, Натали? – спросил молодой человек.

– Да, мсье, – ответила субретка, чья безукоризненная одежда в полной мере соответствовала тому, что только что сказал консьерж.

– А твоя хозяйка?

– Она уже предупреждена.

– Она сможет принять меня?

– Надеюсь, что да.

– Спроси же, Натали, спроси!

– Не желаете ли, мсье, пока пройти в голубятню? – спросила с улыбкой современная Мартон.

– Куда хочешь, Натали, куда поведешь, дитя мое. Главное, чтобы я там не оставался надолго в одиночестве.

– О, насчет этого можете не беспокоиться. Вы можете гордиться тем, что вас любят.

– Правда, Натали, меня любят?

– Черт! Вы ведь этого заслуживаете.

– Ты мне льстишь!

– Но ведь о вас говорят во всех газетах!

– А разве во всех газетах не говорят также и о господине де Моранде?

– Да, говорят, но это совсем другое дело.

– Почему это?

– Он же не поэт!

– Да, не поэт. Но зато он – банкир. Ах, Натали, поверь мне, очень немногие женщины, будь им предложено выбирать между банкиром и поэтом, выбрали бы поэта…

– Но все же моя хозяйка…

– Твоя хозяйка, Натали, не женщина, а ангел.

– А кто же тогда я?

– Ужасная болтушка, которая заставляет меня терять время.

– Входите, – сказала субретка. – Постараемся вернуть потерянное время.

И она втолкнула Жана Робера в помещение, которое молодой человек называл голубятней.

Это была милая комнатка, затянутая в сатин, как и примыкавшая к ней туалетная комната. Софы, подушки, занавески, кровать – все было из сатина. Маленький ночник, висевший на потолке в колпаке из розового богемского стекла, проливал тот слабый и приятный свет, который сильфы и ундины организовывали для королевы фей при ее путешествии по своим владениям.

Дело в том, что когда госпожа де Моранд не могла принимать Жана Робера у себя дома, именно в эту квартиру она приезжала проводить час в его обществе. Она обустроила эту комнатку для себя и на свой вкус и именно для этой цели.

А поскольку комнатка эта находилась под самой крышей, молодая женщина, как и Жан Робер, называла ее голубятней.

Комнатка вполне заслуживала это название и не только потому, что находилась она на четвертом этаже, но и потому, что там царила нежная любовь.

Никто, кроме госпожи де Моранд, Жана Робера, Натали и обойщика, который все оборудовал, не знал о существовании этого кокона для бабочки.

Именно там хранились, спрятавшись в это уединенное место, тысячи воспоминаний, которые представляют собой богатство настоящей любви: отрезанные локоны волос, упавшие с головы и носимые на сердце ленточки, букетики увядших пармских фиалок вплоть до красивых камешков, подобранных на морском пляже в то время, когда влюбленные впервые встретили друг друга и долго бродили вместе. Короче, там хранилось все самое дорогое: письма, по которым они с первого дня знакомства узнали о том, что любят друг друга, и с помощью которых они могли вспомнить все прошлое, каждую волну, каждое деревце, каждый цветок. Эти письма почти всегда являются катастрофой для любви, но влюбленные не могут не писать их друг другу и не имеют смелости сжечь. Ведь можно было бы эти письма сжечь и хранить их пепел, но пепел – это знак смерти и эмблема небытия.

На полке камина лежал маленький бумажник, куда оба влюбленных записали одну и ту же дату: 7 марта. По обеим сторонам надкаминного зеркала висели два небольших полотна, написанных лично госпожой де Моранд во времена ее девичества. Кроме того, на зеркале висели четки из слоновой кости, с которыми Лидия подошла к первому причастию. Эти четки представляли собой странную реликвию, к которой Жан Робер, суеверный, как и все поэты, относился с глубоким обожанием. Короче, в этой комнате, предназначенной для встреч и счастья, а также для ожидания и мечтаний, было все, что помогало выносить муку ожидания и увеличить счастье.