Сальватор - Дюма Александр - Страница 130

К полуночи – а капитан лучше, чем кто-либо мог определять время по тем огромным часам, что называются небом – луна спряталась за облаками и вокруг потерпевших кораблекрушение сгустилась тьма. После чего старому моряку показалось, что он слышит над головой взмахи крыльев, а чей-то голос сказал волнам: «Успокойтесь!»

Это был голос морского духа.

И тогда, словно в фантасмагории, издалека стала приближаться чья-то фигура. Вначале слаборазличимая, она постепенно увеличивалась в размерах и вскоре стала похожа на силуэт человека. Капитан наблюдал за тем, как прямо к нему шла, а вернее, скользила по волнам женщина с закрытым вуалью лицом. Вот она остановилась перед ним. По телу капитана пробежала дрожь: несмотря на вуаль, он узнал в этой женщине свою Терезу.

И, если у него еще и оставались какие-либо сомнения в этом, то им суждено было немедленно развеяться.

Ибо женщина подняла вуаль.

Капитан хотел было закричать, обратиться к тени, но тень приложила палец к своим бледным губам, словно приказывая ему молчать, и прошептала таким слабым голосом, что капитан понял, что это не был голос живого существа:

– Возвращайся поскорее, Пьер! Я жду тебя, чтобы умереть.

После чего, словно бы заговорив, фигура разом потеряла волшебную способность ходить по воде, она начала медленно опускаться в воду. Сначала по щиколотку, потом по колено, по пояс, по шею… И вот под воду ушла ее голова и видение исчезло… Притихнувшие было волны вновь ударили с прежней силой, туман превратился в промозглый дождь, продолжавший поливать окоченевшее тело капитана, короче, все вернулось на круги своя.

Эрбель стал расспрашивать своих собратьев по несчастью. Но те, уйдя в собственные страдания, переживая собственные опасности, не видели ничего из того, что привиделось ему. Скорее всего то, что произошло, приключилось с одним только капитаном.

Но как бы то ни было, это появление, казалось, вернуло ему силы. Он решил, что не может умереть, не увидев Терезу, поскольку Тереза ждала его для того, чтобы умереть.

Мы уже сказали о том, что на другой день потерпевшие кораблекрушение были замечены испанским кораблем и приняты на борт. А также и о том, что при приближении к французским берегам видение становилось все более осязаемым, более четким и реальным. Но не в глазах, а в памяти капитана.

Наконец он приплыл в Сен-Мало, где отсутствовал целых два года.

Первый же знакомый, кого он повстречал в порту, отвернулся от него.

Капитану пришлось даже побежать за старавшимся ускользнуть человеком.

– Так это правда, что Тереза тяжело больна? – спросил капитан.

– А, – сказал, оборачиваясь, человек, – вы об этом уже знаете?

– Да, – ответил Эрбель. – Но правда ли, что она очень больна?

– Слушайте, вы ведь мужчина, не так ли?

Капитан побледнел.

– Так вот, говорят, что она вчера умерла.

– Быть этого не может! – вскричал Эрбель.

– Но почему вы сомневаетесь? – спросил человек, сообщивший горестную весть.

– Она ведь обещала, что не умрет, пока не увидит меня.

Собеседник капитана подумал, что тот сошел с ума. Но у него не было времени на то, чтобы задать капитану дополнительные вопросы относительно этого нового несчастья: Пьер, завидя одного из своих старых знакомых, выехавшего прогуляться верхом, устремился к всаднику с просьбой отдать ему лошадь. Тот не замедлил выполнить просьбу, испугавшись бледного и перекошенного лица капитана. А Эрбель, вскочив в седло, погнал коня галопом и спустя уже двадцать минут был у дверей спальни жены.

Бедняжка Тереза, приподнявшись на кровати, казалось, ждала его. У изголовья постели стоял прерывисто дышавший Петрюс. Вот уже целый час ему казалось, что мать бредит. Неподвижно глядя в сторону Сен-Мало, она говорила:

– Вот твой отец сходит с корабля… Вот твой отец расспрашивает о нас… Вот твой отец садится на коня… Вот он и приехал.

И действительно, при этих словах умирающей послышался топот копыт, дверь распахнулась и в комнату влетел капитан.

Этим двум столь нежно любящим друг друга сердцам, двум этим телам, которые не смогла разлучить даже смерть, не было необходимости что-то говорить друг другу. Они только слились в одном прощальном объятии.

Объятие было долгим и горьким: когда капитан развел руки, Тереза была уже мертва.

В отцовском сердце ребенок занял место матери.

А потом могила забрала себе труп. Париж забрал ребенка. И капитан остался один.

Начиная с этого момента Пьер Эрбель стал одиноко и скучно жить на своей ферме. У него оставались только воспоминания о былой славе, о приключениях, о страданиях и счастье.

Из всего, что было в его жизни, у него оставался только Петрюс. А посему Петрюс мог попросить у него все, что угодно: он моментально получал желаемое.

А Петрюс, балованный ребенок в полном смысле этого слова, бывший для капитана Эрбеля и сыном, и памятью о матери, ни разу не умудрился даже осознать того, что он не особенно богат.

Впрочем, три года, то есть с 1824 по 1827 год, он ничего от отца не требовал: упорный труд и начинавшаяся слава вполне удовлетворяли все его потребности.

Но внезапно горизонт взглядов молодого человека значительно расширился вследствие разгоревшейся в его сердце любви к прекрасной аристократке Регине. Потребности его сразу же удвоились, утроились, а работоспособность, наоборот, в такой же прогрессии снизилась.

Вначале Петрюсу стало стыдно давать уроки, и он их прекратил. Затем ему показалось унизительным выставлять свои полотна в витринах продавцов картин: любители его живописи могли запросто прийти к нему, и нечего было беспокоить торговцев.

Доходы его значительно уменьшились, а зато расходы возросли просто умопомрачительно.

Мы уже нарисовали вам образчик того, как жил Петрюс: он завел карету, упряжную лошадь и лошадь для верховой езды, слугу в ливрее, редкие цветы, вольер, обставил мастерскую мебелью из Фландрии, китайскими вазами, богемским стеклом.

Петрюс вспомнил, что некогда он черпал средства из одного источника, и снова припал к нему. А источник этот был неиссякаемо щедр: это было отцовское сердце.

За шесть месяцев Петрюс трижды просил у отца все более крупные суммы: в первый раз две тысячи франков, во второй – пять тысяч, а в третий уже десять тысяч. И всякий раз получал то, что просил.

Наконец, скрепя сердце, с покрасневшим от стыда лицом, но побежденный той непреодолимой любовью, которая просто подминала его под себя, он пришел к отцу в четвертый раз.

На этот раз ответ на просьбу заставил себя ждать. Поскольку, написав генералу Эрбелю письмо, из-за которого и произошла та сцена, которую мы попытались обрисовать, капитан лично принес ответ.

Мы помним об уроке, который только что преподал генерал своему племяннику, до того самого момента, когда в комнату вломился капитан Пьер Эрбель, предварительно заставив слугу пересчитать носом ступеньки лестницы.

Именно с этого момента мы и возобновим наше повествование после перерыва, продолжительность которого имеет одно только оправдание: мы желали дать читателю полное представление об этом достойном и великолепном человеке, который мог бы показаться совершенно другим, нежели он есть на самом деле, если бы мы ограничились только лишь тем, что охарактеризовали его теми определениями, которые дал ему генерал Эрбель, и теми эпитетами, на которые генерал никогда не скупился в отношении младшего брата.

Но, несмотря на наше многословие, мы замечаем одну странную вещь: написав духовный портрет капитана Пьера Эрбеля, мы ни словом не упомянули о его внешнем облике.

Поспешим же исправить этот недосмотр.

Глава LXV

Санкюлот

Капитану Пьеру Эрбелю по прозвищу «Санкюлот» было в ту пору пятьдесят семь лет.

Роста он был невысокого, но широк в плечах и имел крепкие, как железо, руки. На квадратной голове ежиком стояли седые, а некогда рыжие, волосы. Словом, это был бретонский вариант Геракла.