Могикане Парижа - Дюма Александр - Страница 185

– А между тем, – продолжал Петрюс, – я вполне сознаю, что я совершаю безумие, позволяя себе испытывать такую любовь к вам.

– Почему, Петрюс?

Петрюс промолчал или, скорее, ответил вздохом.

– Увы! – продолжала Регина, поняв его мысль. – Этот брак – как желала я скрыть его от самой себя! Я все надеялась, что какой-нибудь непредвиденный случай, неожиданное происшествие, на которое обыкновенно рассчитывают несчастные, помешает исполнению этого рокового брака. Тогда, бледная и дрожащая, я, как путешественник, избавившийся от страшной опасности, сказала бы вам: «Друг! Посмотри, как я бледна и дрожу! Это потому, что я могла навеки потерять тебя. Но я перед тобой, успокойся, никакая опасность не угрожает нам, и я твоя, твоя – навеки!» Но не так устроилось дело: дни проходили за днями без непредвиденных происшествий, без благостных волнений, час за часом, минута за минутой; роковое мгновение наступило, как оно наступает для приговоренного к смерти.

– Регина! Регина! Что же могу я тут сделать? Зачем призвали вы меня? Чем могу я помочь вам?

– Вы все сейчас узнаете.

Петрюс искал глазами часы, наконец в соседней комнате пробило половину двенадцатого.

– О! Говорите скорей, – сказал он, – вероятно, мне недолго придется оставаться с вами.

– Почему вы знаете, Петрюс, и зачем отвечаете вы горечью на мою скорбь?

– Однако вы замужем, вы нынче обвенчались! Ваш муж здесь, в этом самом замке, а теперь половина двенадцатого…

– Послушайте, Петрюс, – возразила она, – вы великодушный, благородный сын не менее благородного отечества. Можно подумать, что вы родились и жили в лучшие века в истории Вселенной. Вы мне напоминаете мужеством и откровенностью доблестных старых рыцарей – крестоносцев, отправлявшихся в Палестину; ваша чистота не допускает лукавства, ваша правдивость не подозревает лжи, вы верите только в добро. Мир, в котором я действительно живу, немножко иначе построен, чем очаровательные чертоги вашего воображения. Вы отвернетесь с негодованием от того, что людям практического мира кажется совершенно натуральным. Вот почему я ждала нынешнего дня, чтобы поделиться с вами моим горем, вот почему я ждала нынешнего вечера, чтобы иметь в вашем лице свидетеля ужасной вещи – улики в преступлении.

– В преступлении? – прошептал Петрюс. – Что хотите вы этим сказать, Регина?

– Да, в преступлении.

– О! Следовательно то, что я подозревал, справедливо?

– Что подозревали вы? Скажите мне, мой друг!

– Во-первых, я подозреваю, что вас отдали замуж насильно, против воли, что от вашего замужества зависело благосостояние или честь какого-нибудь члена вашего семейства. Я думаю, наконец, что вы жертва какой-то отвратительной спекуляции, допускаемой законом, потому что она скрыта в таинственном мраке семейных отношений… Я близок к истине, не правда ли?

– Да, – сказала Регина глухим голосом, – да, Петрюс, вы правы!

– Итак, я перед вами, Регина, – сказал Петрюс, сжимая руки молодой женщины. – Вы, верно, имеете во мне надобность? Вам нужно сердце и рука брата, вы избрали меня и потребуете от меня защиты и преданности? Вы хорошо сделали, и я благодарю вас! Теперь, моя возлюбленная сестра, скажите мне все, чего вы от меня требуете… Говорите, я слушаю вас, стоя перед вами на коленях!..

В эту минуту дверь в мастерскую быстро отворилась, и старая служанка, принявшая девятнадцать лет назад Регину на свои руки, показалась в дверях.

Петрюс хотел встать и сесть на свой табурет, но Регина удержала его, положив руку на его плечо.

– Нет, останьтесь! – сказала она. Потом, повернув голову к Нанон, спросила ее:

– Что тебе нужно, милая няня?

– Извините меня, что я вошла так неожиданно, – сказала старуха, – но господин Рапп…

– Он здесь? – спросила Регина высокомерным тоном.

– Нет, но он прислал своего камердинера спросить, готова ли графиня принять его?

– Он сказал: графиня?

– Я повторяю слова камердинера.

– Хорошо, Нанон, через пять минут я приму его.

– Но… – заметила было Нанон, показывая жестом на Петрюса.

– Господин Петрюс останется здесь, Нанон, – ответила Регина.

– Боже мой! – прошептал Петрюс.

– Как господин Петрюс?… – воскликнула Нанон.

– Отнеси мой ответ графу и не беспокойся, моя милая Нанон: я знаю, что делаю.

Нанон удалилась.

– Извините меня, Регина, – сказал Петрюс, вставая, как только старая служанка затворила дверь, – но ваш муж?..

– Не должен вас видеть и не увидит вас здесь!

И она заперла дверь на ключ, чтобы граф Рапп не вошел неожиданно.

– А вы, – продолжала она, – вы должны видеть и слышать все, что произойдет здесь, чтобы когда-нибудь вы могли засвидетельствовать, какой была брачная ночь графа и графини Рапп.

– О, Регина, – сказал Петрюс, – я чувствую, что теряю рассудок, потому что не могу себе даже представить, что вы хотите сделать.

– Друг мой, – возразила Регина, – доверьтесь мне: взывая к вашему благородству, я не оскорблю вашего сердца. Войдите в этот будуар, там стоят самые любимые мои цветы.

Молодой человек, казалось, не решался.

– Войдите, – настаивала Регина, – я не могу говорить яснее, но верьте мне, что таинственность, которой облечена будет моя жизнь, несносная принужденность наших взаимных отношений, если вы не примете на свои плечи часть моей роковой тайны и не поможете мне нести ее, – все это обязывает меня сделать то, что я делаю. О, это страшная история – вы убедитесь сами, Петрюс! Но не судите легкомысленно, мой друг, не осуждайте, не выслушав, не взвесив строго все обстоятельства.

– Нет, Регина, нет, я ничего не хочу слышать! Я верю вам, я вас люблю, я вас уважаю… Нет, я не войду туда!

– Однако это необходимо, мой друг, да теперь, впрочем, и слишком поздно уходить отсюда: вы его встретите. Я не оправдаюсь в ваших глазах, а он будет меня подозревать.

– Ну, так да будет воля твоя, моя прекрасная Мадонна!..

– Благодарю, мой друг, – сказал Регина, протягивая ему руку. – А теперь ступайте в мою маленькую оранжерею, Петрюс. Она была свидетельницей моих сокровеннейших дум, а потом она вас узнает. Это моя ароматная исповедальня!

Она приподняла портьеру.

– Сядьте там, посреди моих камелий, у двери, чтобы лучше все слышать. Это мое любимое место, когда я мечтаю. Камелии – блестящие и в то же время скромные цветы Японии, которые по-настоящему распускаются только в полутьме, я желала бы родиться, жить и умереть подобно им! Я слышу, однако, шаги, идите, мой друг. Слушайте и простите тому, кто много страдал.

Петрюс не сопротивлялся более, он вошел в маленькую оранжерею, и Регина опустила портьеру.

В эту минуту шаги остановились у двери, и после нескольких минут нерешительности раздался слабый стук. Потом голос графа Раппа спросил:

– Можно пойти, Регина?

Регина побледнела, как смерть, холодный пот крупными каплями покрыл ее бледный лоб. Она вытерла лицо батистовым платком, вздохнула и твердым шагом пошла к двери. Отворив ее, она сказала громко:

– Войдите, отец мой!

V. Брачная ночь графа и графини Рапп

Петрюс вздрогнул.

Что касается графа, он побледнел и отступил на несколько шагов, услышав это странное обращение.

– Что вы сказали, Регина? – вскричал он голосом, в котором слышалось удивление, доходившее до ужаса.

– Я сказала вам: войдите, отец мой, – повторила девушка уверенным тоном.

– О, – прошептал Петрюс, – значит, то, что рассказывал мне дядя, – правда!

Граф Рапп вошел с опущенной головой. Он не смел встретиться со взором девушки.

– Я все знаю, милостивый государь, – продолжала холодно Регина. – Как я все это открыла, считаю излишним говорить вам. Господь, вероятно, желал предостеречь нас от ужасного преступления, отдав в руки мои неопровержимые доказательства вашей связи с моей…

Регина остановилась, не смея выговорить: «С моей матерью».

– Я пришел, – пробормотал негодяй, с которого Регина не спускала надменного, презрительного взора, – я пришел просить у вас свидания и только. И вдруг встречаю такой прием, хотя он решительно ни на чем не основан…