Могикане Парижа - Дюма Александр - Страница 181

– Нас трое, – воскликнул с жаром Жюстен, схватив руку Сальватора.

– Ты ошибаешься, Жюстен, нас пятьсот тысяч!

– Хорошо! Пусть же Господь, который все слышал, отвергнет меня, если я изменю или забуду сказанные мною слова.

– Браво, Жюстен!

– Прочь этих дрянных идиотов, интриганов и иезуитов, называющихся Реставрацией, которая, в сущности, есть не что иное, как дух, повеявший из чуждых стран на нашу Францию…

– Довольно, – остановил его Сальватор. – Приходите ко мне в пять часов и предупредите своих, что вы не будете ночевать дома.

– Куда мы пойдем?

– Я скажу это в пять часов.

– Нужно ли брать с собой оружие?

– Это бесполезно…

В пять часов Жюстен был у Сальватора. Тот представил его Фражоле.

– Я обещал тебе, – сказал он, – найти учителя пения для Кармелиты: вот уже половина того, что я обещал.

– Жюстен, помните ли вы ту красивую молодую девушку, которую вы видели умирающей в Медоне? Я обещал ей через Фражолу вашу помощь, а также и помощь господина Мюллера.

Жюстен ответил улыбкой, давая понять, что вся жизнь его в распоряжении Сальватора.

– А теперь пойдем!

И подойдя к Фражоле, он поцеловал ее, как отец целует свое дитя, потому что, несмотря на молодость, на всем облике Сальватора лежала печать отеческого величия и серьезности, и спустился с лестницы, приказав неутешному Брезилю оставаться с Фражолой.

Жюстен следовал за ним молча.

Они прошли, не проронив ни слова, всю ту часть Парижа, которая простирается до заставы Фонтенбло.

Когда они подошли к заставе, Жюстен, видя, что Сальватор направляется к большой дороге, прервал молчание.

– Куда идем мы? – спросил он.

– Туда, где я вчера видел Мину.

Жюстен остановился, чтобы перевести дух.

– И вы ее мне покажете? – воскликнул он.

– Да, – ответил, улыбаясь, Сальватор, глядя с участием на бледность, внезапно покрывшую щеки Жюстена.

Жюстен закрыл глаза обеими руками и пошатнулся, Сальватор поддержал его, охватив рукой за талию.

– О! Дорогой Сальватор, – сказал Жюстен, – вы видели мою слабость и потеряете ко мне доверие.

– Вы ошибаетесь, Жюстен, я вижу вас слабым в минуту радости, но я видел вас сильным в горе, – а это главное!

– О! – прошептал Жюстен. – Моя добрая мать и не предчувствует, какое счастье меня ожидает.

– Завтра вы ей все расскажите, и она ничего не потеряет.

Желая как можно скорее добраться до Вири, Жюстен предложил взять карету, но Сальватор сказал Жюстену, что он сможет увидеть Мину только между одиннадцатью и двенадцатью часами, а потому нет никакой надобности приехать им на четыре часа раньше нужного срока. Притом его вторичный визит в Кур де Франс может возбудить подозрение, если они приедут слишком рано.

Жюстен согласился с доводами Сальватора. Решили не только идти пешком, но и быть в парке, прилегавшем к замку, не ранее одиннадцати часов вечера.

Очутившись в поле, друзья дали волю своим речам.

Разговор, до той поры сдержанный, принял более свободный, живой характер. Вероятно, задушевные мысли, подобно растениям, нуждаются в свободном воздухе для своих излияний.

Сальватор стал продолжать свой рассказ с того места, на котором остановился в комнате школьного учителя. Он объяснил Жюстену с самыми тонкими подробностями тайны франкмасонских лож, их организацию и цель, не забыл уточнить, что они берут свое начало за тысячу лет до Рождества Христова, связаны с храмом, где эта идея, брызнув ручьем, побежала потоком, рекой, стала озером и, наконец, разлилась в безбрежный океан.

Жюстен, слушая историческое изложение судеб общества в таком ясном, кратком и вместе с тем полном обзоре, смотрел на Сальватора с удивлением: пламенная речь молодого человека, так не соответствующая его общественному положению, казалась Жюстену вдохновенной речью апостола.

И в самом деле, Сальватор обладал редким даром обобщать факты и, как Кювье – явления физического мира, он умел анализировать нравственную историю общества.

Теория Сальватора была очень проста: это была глубокая любовь к человечеству, без выделения классов и рас, идея уничтожения преград, мешающих соединить весь человеческий род в одно огромное семейство, исполнение заповедей Спасителя, который, дав людям свободу и равенство, завещал любить ближнего, как самого себя.

Для Сальватора, чуждого политики, все люди были детьми одного отца и одной матери, все – братья между собою и, следовательно, все одинаково свободны. Под каким бы видом ни явилось рабство, оно было в его глазах чудовищем, которое следовало стереть с лица земли, как изначальный корень зла. В этом человеке таились остатки благородства и чести старинных рыцарей, которые отправлялись в Палестину воевать за гроб Господень. Подобно им, он готов был отдать жизнь свою за торжество своей веры; он говорил о будущем народов с тем благородством и величием, каким отличалась речь аббата Доминика.

Впрочем, оба молодых человека, из которых один, сам того не подозревая, имел сильное влияние на другого, – священник и комиссионер – имели много общего: та же любовь к человечеству, та же цель, к которой они стремились, хотя и шли различными путями и с различных точек…

Так, аббат Доминик начинал с Бога и снисходил до человечества; Сальватор искал божественные искры в человечестве и от человека восходил к Богу. Человечество, по мнению аббата Доминика, было творением божественным; Бог для Сальватора был идеалом человеческим; человечество для аббата Доминика не могло иначе существовать, как созданное, покровительствуемое и оберегаемое высочайшей властью и могуществом; человечество для Сальватора не могло существовать, если оно не имело в себе самостоятельной силы.

Одним словом, в их религиозных теориях существовало то же различие, что в политике между аристократией и демократией, но, несмотря на все различие, они стремились к одной цели: к счастью человека, к всемирному братству. Жюстену, бедному страдальцу, обреченному с самого детства на борьбу с нищетой за насущный кусок хлеба, некогда было устремлять свой взор в бездну общих вопросов, а потому теория Сальватора показалась ему блестящей, опьяняющей философией.

Подобно тому, как при малейшем прикосновении к потухающему пламени камина сверкают огненные искры, так сверкали высказанные Сальватором истины в глазах Жюстена…

Обыкновенно под влиянием сильной озабоченности или волнения человек идет быстро, минуя версту за верстою, сам того не замечая. Так и наши друзья за горячим разговором и не заметили, как подошли к Вири в девятом часу вечера.

Оставалось еще добрых два часа.

Сальватор вспомнил о небольшой рыбачьей хижине, где семь лет назад он обедал в тот самый день, когда нашел Брезиля. Добрались до берега реки, нашли хижину, вошли и, спросив бутылку вина и рыбное блюдо, воспользовались гостеприимством хозяина. Глаза Жюстена отворачивались от кукушки, отсчитывавшей время, разве только для того, чтобы с новой страстью следить за ходом часовых стрелок. Если бы не слышался мерный и звучный ход маятника, Жюстен поклялся бы, что стрелки остановились. Однако пробило десять, наконец, одиннадцать часов. Сальватор видел нетерпение своего товарища и сжалился над ним.

– Пойдем, – сказал он.

Жюстен вздохнул свободно; вскочить со стула, взять шляпу и очутиться на пороге хижины – было делом одной минуты. Сальватор следовал за ним, улыбаясь. Потом он пошел впереди, указывая дорогу по направлению к замку Вири.

– Здесь? – спросил тихо Жюстен.

Сальватор кивнул утвердительно головой.

Приглашая товарища молчать, он приложил палец к губам.

Они двинулись вдоль стены тихим, легким шагом, точно две скользящие тени. Сальватор остановился на том месте, где накануне перелезал через ограду.

– Здесь, – шепнул он едва слышно.

Жюстен смерил глазами высоту стены. В отличие от товарища не привыкший к гимнастическим упражнениям, он забеспокоился, сумеет ли преодолеть препятствие.

Сальватор оперся о стену спиной и протянул Жюстену обе руки в виде первой ступени.