Могикане Парижа - Дюма Александр - Страница 135

– Не клянись, Сарранти, а лучше спроси у Лас Казеса, кого он встретил вчера вечером в таинственной беседе с Гудзоном Лоу.

– Кого же это, ваше величество?

– Глуп же ты, мой милый! Да твоего американского капитана, который, по-твоему, мне так предан.

– Неужели?

– Уж не изволите ли вы сомневаться в моих словах, господин корсиканец?!..

– О, ваше величество, я уложил бы этого человека, даже не дожидаясь сегодняшнего вечера!

– Вот только этого еще недоставало! Это зачем, чтобы тебя повесили под моими окнами? Ведь тебе не оказали бы даже чести быть расстрелянным! Славный спектакль ты мне доставил бы!

В эту минуту в дверях появился Монтолон.

– Ваше величество, губернатор желает о чем-то переговорить с вами, – доложил он.

Император пожал плечами с выражением беспредельного отвращения.

– Пусть войдет, – сказал он.

Я хотел было уйти, но он схватил меня за пуговицу и удержал.

В комнату вошел сэр Гудзон Лоу. Император ждал его, не оборачиваясь и не изменяя позы.

– Я пришел к вам жаловаться, генерал, – сказал ему губернатор.

Гудзон Лоу обыкновенно приходил только за этим.

– На кого? – спросил император.

– На господина Сарранти.

– На меня?! – вскричал я.

– Господин Сарранти позволяет себе ходить на охоту, – продолжал Гудзон Лоу.

– Это очень кстати, что вы на него жалуетесь, – перебил его император, ни мало не скрывая своего отвращения. – Я и сам хотел на него жаловаться.

Я смотрел на него с беспредельным удивлением.

– Да?! – протянул Гудзон Лоу, поглядывая на нас обоих.

– Да, – сказал император, – вот этот самый человек, которого вы перед собой видите и который считает себя моим преданнейшим слугою, не понимает, что мне гораздо интереснее и выгоднее жить, страдать и умереть здесь, перед лицом всей Европы и последующих поколений. Этому неблагодарному человеку здесь не нравится, и он поэтому воображает, что и мне здесь нехорошо, и всячески уговаривает меня бежать.

– А! Господин Сарранти уговаривает вас…

– Ну, да, – бежать. Это вас удивляет? И меня также. А между тем это так, и он даже сейчас еще развивал передо мной целый план бегства.

Я буквально дрожал, слушая эти слова.

– Просто невероятно! – вскричал губернатор, разыгрывая, что он очень удивлен.

– И это все-таки именно так, как я уже имел честь вам сообщить. Этот господин уговорился с каким-то американцем, капитаном, – ах, да, с тем самым, с которым вы беседовали вчера вечером! – что они помогут мне бежать, и он только что перед вашим приходом объяснял мне, как и что следует сделать.

Само собой разумеется, что губернатор был удивлен этим признанием гораздо больше, чем хотелось в этом ему признаться; но так как ему секрет этот был известен заранее, то ему и оставалось только верить, хотя причины такой внезапной откровенности императора он все-таки никак не мог понять.

Император тотчас же подметил его смущение.

– Я вполне понимаю, что вас удивляет, почему я выдаю вам тайну одного из моих преданнейших слуг, а его самого предоставляю в жертву вашей совершенно справедливой строгости. Но Сарранти – чистокровный корсиканец, вам, вероятно, известно упорство людей этой породы. Между тем вы уже сделали кое-какую чистку – отослали во Францию четырех или даже пятерых преданных мне людей: Пионтовского, Аршамбо, Каде, Руссо и Сантини. А, между нами, людьми зрелыми, решительными, признающими только волю провидения, Сарранти, воображающий, что может помогать ему творить волю свою, есть не что иное, как причина несчастий. Я уже раз двадцать хотел просить вас отправить его во Францию… Теперь вот представился случай, и я заявляю вам свою просьбу.

Император произнес последние слова таким голосом, что я ошибся, думая, что он дрожит от гнева на меня, а между тем это было только выражением глубочайшего презрения к нашему тюремщику.

Я бросился перед ним на колени.

– Государь! – вскричал я. – Возможно ли, чтобы вы сами требовали изгнания одного из самых преданных слуг ваших? Ведь родина моя там, где вы! В какую бы сторону меня ни отослали, если в ней не будет вас, она станет для меня тягчайшим изгнанием.

Губернатор смотрел на меня с жалостью. Он никогда не был в состоянии понять того, что называл «фетишизмом» по отношению к императору со стороны людей, которые его окружали.

– Да кто же говорит вам, что я сомневаюсь в вашей преданности! Напротив, я в ней глубоко уверен, – ответил мне августейший узник, – эта преданность доходит до того, что вы еще многие годы не примирились бы с жизнью на Святой Елене, если не для себя, то для меня. Благодаря этому вы делаетесь для нас источником не только непрерывных скандалов, но и вечного страха. Каждый раз, когда вы отсюда уходите, я смотрю на вас с тревогой, а когда вы возвращаетесь, я встречаю вас со страхом. Да вот вам для примера даже эта самая минута. Из-за вас такой важный человек, как господин губернатор, взял на себя труд обеспокоить меня визитом, который для него неприятен ровно настолько же, насколько и для меня. И все это только потому, что вы вообразили, будто человеку, который умел жить на бивуаках, как спартанец, питаясь кусочком хлеба и каким-нибудь корнем, пробавлялся в Италии блюдцем поленты, в Египте – одним пилавом, а в России – и просто ничем, – вы вообразили, что такому человеку необходимо за обедом жаркое, и отправились охотиться за дикими козами, что, разумеется, возбудило совершенно справедливое негодование господина губернатора. Вследствие всего этого я официально прошу господина Гудзона Лоу отправить вас во Францию. У вас есть сын, которого вы должны воспитывать. Отец гораздо нужнее ребенку, только начинающему жить, чем старику, который смотрит уже в могилу, хотя бы этот старик и был Цезарем, Карлом или Наполеоном. Я употребил слово «старик», разумеется, относительно, потому что в прекрасной стране, где люди не могут жить более пятидесяти лет, человек в сорок семь – уже старик. Итак, поезжайте во Францию, а я – останусь жив или умру – все-таки никогда не забуду, что вынужден был отослать вас только за то, что вы меня слишком горячо любили.

Эти последние слова были произнесены с таким волнением, что, только благодаря их интонации, я начал понимать если не настоящий смысл слов императора, то, по крайней мере, состояние его духа.

Я поднял голову и взглянул ему в лицо, а его прекрасные глаза, устремленные на меня, досказали мне все остальное.

Что касается губернатора, то он не понимал во всем этом ничего, кроме возможности отнять у императора еще одного из его преданных слуг, отсечь еще одну ветвь у могучего дуба, некогда покрывавшего своею тенью всю Европу.

– Генерал Бонапарт серьезно желает отослать этого человека во Францию? – спросил он.

– Разве я похож на человека, который хочет шутить? – возразил император. – Я положительно и серьезно прошу, чтобы меня освободили от Сарранти, который стесняет меня здесь тем, что любит слишком усердно. Понятно?

Такого рода милости тюремщик Святой Елены оказывал своему узнику всегда с величайшим удовольствием. Так и на этот раз он тотчас же объявил, что послезавтра я должен сесть на судно Джеймстоунской компании, которое высадит меня в Портсмуте.

Император сделал мне знак. Я понял, что он желает, чтобы я ушел. Не знаю, что было говорено после меня, но четверть часа спустя после ухода сэра Гудзона Лоу ко мне пришел генерал Монтолон и сказал, что меня зовет к себе император.

Я вошел. Наполеон был один. Первым моим движением было броситься перед ним на колени. Перед этим человеком все было тростником, который гнулся под дуновением его любви или гнева!

– О, государь! – вскричал я. – Чем мог я заслужить такое распоряжение? Вы прогоняете меня.

Я с мольбой протянул к нему руки.

Но он наклонился ко мне и улыбнулся. О, как несчастлив сын, который знает улыбку такого отца только по чужим рассказам, ваше высочество!

– Поди-ка сюда! – сказал он. – Значит, ты на всю жизнь останешься дураком? Иди сюда и слушай!