Пурпур и бриллиант - Паретти Сандра - Страница 40

Рядом послышался громкий шум. Что-то с грохотом упало на пол. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник Мора.

– Дай мне скальпель – я попрошу твою повариху вырезать мне пулю. Тебя, похоже, интересуют только трупы. Если же кто-то еще стоит на своих ногах, ты не воспринимаешь его всерьез.

– Сейчас взгляну на твою царапину, – спокойно сказал Гоунандрос.

Он распорол рукав его куртки. Рубашка под ней была темной от засохшей крови.

Одним движением Петрос разорвал материю. Мора выругался сквозь зубы. Гоунандрос ощупал рану:

– Французскую пулю, о которой ты мне все уши прожужжал, не найдет даже моя повариха. Лучше посмотри на свою бесценную руку!

Мора, который все это время стоял, отвернувшись от врача, послушался и с ужасом уставился на свою руку, вывихнутую в суставе.

– Попробуй вытянуть руку!

– Мясник! Палач! – Со стиснутыми зубами Мора проделал то, что велел Петрос.

Гоунандрос положил одну руку на его вывихнутое плечо, а второй обхватил предплечье. Внезапно он сильно дернул руку на себя. Мора закричал от боли. Гоунандрос усадил пациента на стул.

– Теперь твоя рука снова там, где ей положено. – Он взял бутыль с полки, налил полный стакан прозрачной жидкости и протянул его капитану.

Стерн только и ждал подходящего момента, чтобы исчезнуть.

– Могу я взять у тебя лошадь? – спросил он Гоунандроса.

– Возьми рыжую. – Петрос, прищурившись, посмотрел ему вслед.

У него было смутное предчувствие, что лучше бы было удержать друга. Но чем он мог помочь при этой болезни? Можно зашить рану, выписать лекарство, вылечить бессонницу, предоставить убежище – но это все. Еще ни одному врачу не удавалось излечить человека от любовной лихорадки.

14

Каролина лежала в постели, свернувшись клубочком, как кошка. Она уже не спала, однако глаз открывать ей не хотелось. Только иногда она приподнимала веки, чтобы тут же снова с блаженным вздохом вернуться в сладкую темноту. Ее постель была мягкой и теплой. Когда она поворачивалась, ей казалось, что она качается в облаке нагретого солнцем пуха. Для нее не существовало ни дома, ни комнаты, в которой она находилась, – только эта кровать. Какая легкая и мягкая перина! Какое шелковистое белье – после нескольких месяцев, когда ей приходилось ночевать на жесткой земле, под одеялами, из которых сыпался песок, с оружием под рукой, рядом с погасшим огнем у палатки, под крики животных...

Она проснулась окончательно, но не спешила вставать. Дома, в Розамбу, после бессонной ночи на балу или после целого дня охоты, она тоже не спешила расстаться с мягкой постелью. Не помня о том, как добралась до постели, находясь в сладкой дреме без чувства времени и места – пока не открывалась дверь и не входила Марианна с завтраком. Шорох ее накрахмаленной нижней юбки, звон посуды, когда она придвигала столик ближе к кровати...

Напомнивший о себе голод наконец окончательно взбодрил ее. Она села, огляделась и рассмеялась. Она спала на французской кровати с четырьмя бронзовыми стойками, на которых должен держаться балдахин. Комод, два стула и зеркало тоже, без сомнения, были французского происхождения. На стуле рядом с кроватью лежало домашнее платье европейского покроя. Ее глазам, привыкшим к арабским одеяниям, оно показалось странным и чужим. Особенно подивилась она нижним юбкам с их кружевами, рюшами и шнуровкой.

Оба стрельчатых окна в комнате были закрыты белыми деревянными ставнями. Свет, пробивавшийся сквозь створки, не давал никакого представления о времени дня. Каролина спустила ноги с кровати. На комоде лежали ее отделанные эмалью часы, которые давно уже остановились. Она открыла дверцы комода. Там в полном порядке лежали ее вещи: шаровары, рубахи, болеро, накидки из муслина. В нижнем ящике были туфли, заботливо переложенные газетами. Французские слова, французские газеты – только это видела она.

Как только что в постели, здесь, у комода, ее снова охватила тоска по родине. Почти год уже она не была дома. Теперь август. Она увидела перед собой поля вокруг Розамбу: волнующееся море созревшей пшеницы, ветер, гуляющий над ним, блеск отточенных кос в руках у жнецов, на глазах растущие высокие стога... Целые стаи птиц опускались на поля, чтобы поживиться рассыпанными зернами, и в панике разлетались, испугавшись бешеного лая охотничьих собак. Зеленые плащи загонщиков, цветные костюмы охотников, осенние леса, вспыхивающие огнем яркой листвы под лучами золотого солнца, – все это видела она перед собой.

Каролина поспешила к окну, нетерпеливо распахнула его, раздвинула ставни. Сквозь решетки окна было видно море. Из расщелины скалы с шумом выпорхнула птица и, распластав крылья, взмыла в голубую даль небес. Каролина смотрела ей вслед, пока та не исчезла. Как бы ей хотелось быть птицей, взмахнуть крыльями и улететь домой, в Розамбу, туда, где ее родина!

С мола послышались голоса. Несколько человек окружили мужчину, в котором Каролина узнала того моряка, с кем разговаривал Стерн по приезде. Левый рукав его куртки был разрезан, открывая туго замотанную от плеча до локтя руку. Перевязью служил зеленовато-золотистый платок. Остальные были одеты в живописные костюмы, доставшиеся этим морским разбойникам по случаю.

Каролина различала каждую деталь этой картины, однако мысли ее были далеко: она была дома и не ощущала никакой потребности расстаться со сладкими видениями. Ей становилось жарко при мысли, что уже скоро паруса зашумят над ее головой, что уже следующий отлив унесет ее из Алжира в открытое море и дальше, к родным берегам.

Она принялась поспешно одеваться, то гневаясь, то смеясь над тем, как непослушны стали ее пальцы и как тяжело даются им ставшие непривычными кнопочки, пуговицы и крючки. Потом пару раз провела гребнем по распущенным волосам. И уже на бегу бросила взгляд в зеркало.

«Рассмотрю себя как следует, когда буду на борту корабля», – подумала она, покидая комнату и проходя по темному коридору.

Остановилась она только на лестнице, огляделась, пытаясь сориентироваться.

Одна из множества дверей, выходивших в коридор, была приоткрыта. Оттуда доносились тихие голоса. Каролина заглянула в комнату. На покрытой белым покрывалом железной кровати лежал мужчина. Верхняя часть его туловища была замотана толстым слоем бинтов. Рядом с кроватью стояли Мирто и молодой египтянин. Жена доктора улыбнулась Каролине. Потом взяла со стола поднос и вышла из комнаты вместе с ней.

– Крепко же вы спали! – вместо приветствия сказала Мирто. – Вас, наверное, голод разбудил. Пойдемте со мной в кухню.

Каролина покачала головой:

– Я ищу Стерна. Я должна поговорить с ним.

– Все это время я не видела его. Наверняка он сидит у мужа. – Мирто указала на одну из дверей. – Скажите им обоим, что еда будет готова через полчаса.

Каролина остановилась у двери кабинета. Хозяин дома, сидящий к ней спиной, словно почувствовал ее присутствие и обернулся.

– Я Петрос Гоунандрос, – представился он.

Каролина протянула ему руку:

– Мне кажется, я давно знакома с вами. Рамон так много рассказывал о вас. Я очень благодарна за ваше гостеприимство.

Грек задержал ее руку в своей широкой ладони, захваченный врасплох ее неожиданной сердечностью, а еще больше – сияющей красотой. Он представлял себе эту женщину совсем иначе. Петрос провел руками по глазам. Это неосознанное движение он делал всякий раз, когда считал, что поспешил с диагнозом. Бывает такая красота, которая исключает возможность объективного приговора. Он часто сетовал, встречаясь с трудным больным, что его возможности не беспредельны. Так и теперь он сердился, что не обладает божественной проницательностью, чтобы читать в душе этой женщины.

– Здесь слишком неуютно, – сказал он и пригласил Каролину в соседнюю комнату, полутемную, освещенную единственной свечой, отчего она казалась пещерой алхимика.

– Садитесь! – он указал на угловую скамью рядом с жаровней.