Герой не нашего времени. Эпизод I - Полковников Дмитрий - Страница 21

— Товарищ политрук, наденьте, наконец, очки. Поверьте – вы в них гораздо умнее. Посмотрите на меня – никого не трогаю, пишу план починки примуса, — он почти дословно процитировал Булгакова, не без оснований намекая на себя.

Иволгин послушался и улыбнулся. Хорошо таким людям, всегда уверенным в себе. Но демонстративно надувший щеки комбат действительно походил на ученого кота в гимнастерке с черными петлицами.

Максим решил приступить к отращиванию усов. Все надо попробовать в жизни. «Все» во времена Саши Панова обычно означало: наркотики, секс и съемки в порно. Гораздо реже: ядерная физика, альпинизм или шахматы.

— Алексей, давай по имени-отчеству. Расскажи мне про польский поход и войну с финнами.

— Максим Дмитриевич, я на фронт так и не попал…

— Я читал ваше личное дело. Впечатлен.

— Зачем это вам, товарищ капитан, — не слишком охотно потянул Иволгин, по привычке пытаясь закрыться.

— Война скоро, а я к ней лично не готов, — пошел на откровенность Ненашев, наблюдая, как дернулся политрук. Значит есть что скрывать, грызут его мысли.

Да, он действительно не готов. Не готов еще воевать в местной команде. Неужели тут все военные поголовно такие? Если завтра война, если завтра в поход… Та-да-да-дам! А как до дела, то молчу-молчу!

— К войне? — слова начальника сбили Алексея с толку.

— Да, с Германией. Удивительная новость, правда? Мне очень надо знать, что думают тут люди. Можно без фамилий, хочу услышать общую оценку.

Спустя три минуты Панов вспоминал события тридцать девятого и сорокового года, не из книг и документов, а со слов очевидца. Еще ему очень хотелось знать, что за «инженер человеческих душ» попал в батальон.

А что, неплохо говорит и моменты неприятные не обходит. Иволгин дошел до рассказа об участии в здешней коллективизации[71]. Слышал Ненашев, что местные крестьяне немедленно разбегались, лишь заслышав слово «колхоз». Неплохо здесь поляки пропаганду поставили, и наши «колонизаторы» перестарались, считая живущих здесь людей, как бы сказать поделикатнее – не совсем полноценными советскими гражданами.

По словам Иволгина, будущие колхозники, жившие по отдельным хуторам, пока выжидали. Кое-кто, предчувствуя беду, поспешил «раскулачиться» самостоятельно или создал колхоз, на манер «закрытого акционерного общества», исключительно для родни и друзей. Остальным – поворот.

Да, не понимали селяне-середняки, зачем власть отбирает у них землю, едва дав снять первый урожай? Почему они должны отдавать горбом нажитое имущество в общий котел? Чтобы здесь, на родной земле, купить надел, в Канаду на заработки ездили, где горбатились по-черному, подрывая здоровье и собирая гроши.

И какого черта, работать за непонятные трудодни, под командой известных бездельников? Почему те тунеядцы новой власти более близки, чем пашущие землю до седьмого пота? Вот и упирались, как могли[72]. Да и Конституцию СССР, советские законы здешние люди выучили подчас лучше бывавших наездом агитаторов.

Вызывало смех и радио, вещавшее о колхозных рекордах! Тут и в плохой год больше с гектара собирали, Францию догнали и примерялись к Америке, пока власть не сменилась[73].

Понятно, что пользовался такими настроениями и недобитый враг, мутя несознательных граждан Западной Белоруссии, но и упертых единоличников обложили налогом.

А не имевшие ничего бедняки растерялись, хоть и раздали им землю, но пахать ее, кроме как лошадкой, нечем. Цена аренды техники у МТС заставила почесать затылок. Нет пока у них ничего, дайте на ноги встать.

Борьба с «враждебными классами» и «кулачеством»[74] постепенно приносила плоды – по крайней мере, теперь никто не рисковал посылать агитаторов непосредственно в дупу, а одобряюще молчал.

Особо упертые селяне, сжав зубы, густо поливали клумбы и грядки машинным маслом. Оружия у населения после недавней войны припасено много. В крепости Осовец не только продовольственные склады, но и польский арсенал растащили, да так, что не собрать.

Да, такого Максим не ожидал. Сильно народ в Западной Белоруссии несознательный – не хочет, подобру-поздорову идти к своему счастью и выкручивается, как умеет. Понятны враждебные взгляды на улицах. Да и в лесах, говорят, не перестали постреливать, по-тихому партизаня против Советской власти. Вот еще почему стоят пограничные кордоны на старой границе.

Ох, не просто будет работать со здешним народом. Глуп, кто считает живущих в довоенное время людей серой массой, готовых сразу крикнуть «Ура! За Сталина!» и пойти в убийственную лобовую атаку на пулеметы. А ведь поднимались, и не раз. Пусть кто-то и после полученного пинка по заднице от ротного и взводного, но надо было заставить себя сделать еще и шаг вперед.

В батальон придут люди всякие. Надо понять, кто на смерть идти готов, а кто может выстрелить в спину. И обоснованный мотив у людей есть, не всем Советская власть родная мать. Думали и решали свои проблемы местные по собственной логике, умея сравнивать «агитку» и действительность.

Жаль, но говорить с каждым для командира батальона – непозволительная роскошь.

Так, что, помочь, разобраться в местной публике, должен именно товарищ Иволгин. Только, вот, хватит ли ему ума и знаний? Сможет ли найти к людям подход? Что бы там пафосно ни вещали, но солдат в окопе первый раз, вступая в бой, в мыслях погибает не за страну, а за несчастного себя и своих товарищей. Только потом, пройдя огонь, ожесточившись и вновь духовно воскреснув, сможет написать на стене те бессмертные слова: «Умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина!»

— Значит так, товарищ Иволгин, — прервал своего комиссара Ненашев, — набросайте-ка мне сразу план мероприятий политработы в батальоне. Десяти минут хватит?

— Вполне! — политрук улыбнулся, вот этот экзамен, как раз ему не страшен.

Затем Алексей с тревогой наблюдал, как тихо звереет начальник, орудуя красным карандашом. Вроде как нашли они друг с другом душевный контакт, так чего он придирается? Написано, как требуют в политотделе.

Действительно, и чего это Панову звереть? Саша же помнил темы занятий запланированных на июнь 41-го: «Красная Армия – самая наступательная армия в мире или Как на чужой территории защитить свою землю» и «Почему Красная Армия всегда выступает прежде, чем враг посмеет на нас напасть»[75]. Наверно, потому, что перед войной уже нельзя блеять привычными словами агиток.

Ну, и шаблон у замполита: жаловаться, но одновременно быть как все. «Одни слова для кухонь, другие – для улиц». Ага, поговорили и разбежались в древнерусской тоске.

Замполит сжался, увидев с какой злой силой кулак Ненашева стукнулся об стену, заставляя вздрогнуть и вышибая пыль.

Но капитан уже баюкал ушибленную руку, попутно кляня себя, что зарекалась однажды лиса кур не воровать, и вновь попалась.

— Извини, Алексей, на себя злюсь. За то, что долго в Красной армии отсутствовал. Ничего, ситуацию мы поправим, но этот план ты мне не показывал, — Ненашев неторопливо порвал лист. Подошел к окну и, окончательно успокаиваясь, посмотрел вслед улетающим клочкам бумаги.

Алексей даже привстал от изумления.

— Товарищ капитан!

— Подожди, я слова подбираю, а ляпну чего, сам жалеть буду. Характер у меня в последнее время скверный, да и вредный до тошноты. Старею, наверное – комбат сел, задумчиво оперев подбородок на большие пальцы рук, сжатых в замок, и оценивающе посмотрел на главного специалиста батальона по человеческим душам.

О военной психологии Иволгин еще не знает, впрочем, как и командирская масса до войны. Не преподают в училищах науку руководства людьми в форме, хотя прикладные методики у того же «осназа» есть.

Наука сугубо прикладная, с различными хитрыми и не очень штучками: как заставить людей воевать индивидуально и коллективно, преодолевать страх, не мучая совесть – убивать, и даже успешно выполнить, показавшийся страшным приказ. У войны другие законы и ценности, это мир, абсолютно противоположный гражданской жизни.