Побег к смерти - Квентин Патрик - Страница 15

Нельзя себе представить более живого существа, чем она. Я никогда не встречал таких девушек. У нее буквально через край брызжет жизнь, активность, витамины.

Я сказал:

— В вас так явно проступают русские черты.

Большие глаза слегка округлились.

— Вы говорите — я русская? Почему так говорите?

Она засмеялась. Ее смех был похож на звук колокольчика из оперы Римского— Корсакова.

— Ах, вы так обо мне думаете? По-вашему, я большой, древний, дряхлый монумент?

Она была очень молода, очаровательна и полна жизни. И она знала это. Вот почему она так смеется, подумал я. Потому что считает — очень мило быть молодой, красивой и делать вид, что ужасно боишься старости и смерти.

Я не давал ей никакого повода составить мне компанию. Но она совершенно непринужденно и естественно просунула свою руку под мою и продолжала:

— Вы пойдете со мной. Да? Ненавижу быть одна. Скучно, скучно, скучно. Вдвоем будем смотреть, как люди украшают могилки.

Накидка из чернобурки коснулась моего плеча. Она пахла туберозами. Я оглянулся. Парнишка с мешком и птичьей клеткой упорно шел за мной.

Одетая в глубокий траур большая семья печально окружила маленькую могилку. Рядом с ними одинокая женщина стояла на коленях перед могилой, на которой горели четыре свечи, украшенные белыми, блестевшими на солнце сатиновыми бантами.

Девушка прижалась ко мне ближе. Ее красивые губы раскрылись в очаровательной улыбке.

— Вы скажете мне свое имя? Это глупо — идти с мужчиной и не знать его имя.

— Я Питер Дьюлет.

— А я? Я Вера Гарсиа.

— Испанское имя.

— Только мой муж. — Она энергично жестикулировала. — Я балерина. Знаменитая артистка балета. Критики говорят, что надо работать, работать, работать, и тогда сделаешься много лучше, чем Маркова и Данилова. Я моложе этих старых дам.

Итак, мой диагноз относительно ее профессии оказался правильным. Я подумал: есть ли на свете хоть одна балерина, которая не была бы в тысячу раз лучше, чем все знаменитые балетные звезды вместе взятые?

— Вероятно, мистер Юрок засыпал вас телеграммами? — спросил я.

— Меня? Засыпал? — Ее глаза сверкнули. — Пусть лучше не пробует. Балет? Он мне надоел. Все время ногу на стойку, ногу вверх, встать на пальчики, ногу вниз. Фу. Устаешь, всегда устаешь.

Она картинно опустила плечи, приняв позу крайней усталости.

— Ничего интересного. — Ее лицо вдруг оживилось. — Два года назад мы приехали сюда. Балет. Мексика. И здесь был этот человек. Politico. Он старый-старый. И богатый. Очень богатый. И он захотел меня в жены. Он сказал, даст мне все. Дом здесь, дом в Акапулько. — Она пожала плечами. — Танцы? Критики? Хватит с меня критиков. Я вышла замуж.

Я сказал:

— И вы счастливы с вашим старым мужем?

— Счастлива? Я всегда, всегда счастлива.

— Он хорошо к вам относится?

— Он умер. Через три месяца после свадьбы он умер. Пуфф. От старости. — Она прижалась ко мне. — Теперь я вдова. И богатая, богатая. Я богатая вдова.

— That's cozy, — сказал я.

— Cozy? Что такое cozy?

— Мило, — ответил я.

Она наивно кивнула в знак согласия.

— Да, очень мило. — Она довольно грубым жестом — большим пальцем через плечо — показала на целый ряд элегантных памятников. — Сегодня я принесла цветы на могилу бедного старичка. Она там. Большая мраморная штука с ангелом. Много, много тубероз я принесла и лилий. Я разбросала их на могилке. Красиво? Очень красиво. Как вы думаете, он нюхает эти цветы, мой бедный старичок? Он всегда ненавидел этот запах — тубероз и лилий.

Жизнь била из нее неудержимым фонтаном, как жар из пылающего камина. Она казалась мне чудесным лекарством против уныния кладбища.

Но она не разрешала проблему юноши в светло-голубых джинсах. Но, пожалуй, надо все-таки что-нибудь с ним сделать. Он начал надоедать мне. Время от времени, стараясь делать это почти незаметно, я оглядывался. Он продолжал идти вслед за нами. Один раз, когда я оглянулся, Вера, как обезьянка, повторявшая мои движения, тоже оглянулась. Через некоторое время, когда я остановился под предлогом рассмотреть памятник, она вдруг сказала:

— Вы нервничаете? Да? Все время он идет за нами, этот мальчик с клеткой для птиц?

Я удивился ее проницательности. Я не собирался доверять ей все то малое, что мне было известно об этом парне, однако вряд ли можно было отрицать такое явное преследование.

— Кажется, так, — сказал я.

— Ах, эти мексиканцы. — Она сердито сверкнула глазами. — Я все устрою.

Она резко повернулась и помчалась к парнишке. Добравшись до него, она разразилась таким потоком слов, от которого даже он, кажется, немного струсил. Один раз он помахал перед ее глазами клеткой для птиц, но Вера Гарсиа с чисто русской непринужденностью потрясла перед его носом кулаком, и парень поспешил скрыться.

Когда она вернулась ко мне, она глубоко дышала от негодования.

— Клетка для птиц! — воскликнула она. — Он сказал, что шел за нами, чтобы продать нам клетку для птиц. Кто мы такие, по его мнению, спросила я. Два попугая, что нам нужна клетка для птиц?

Она снова взяла меня под руку и улыбнулась своей восхитительной улыбкой.

— Когда меня разозлят, я становлюсь ужасной. Я испугала его. Он испугался, испугался.

Я был глубоко тронут таким бурным проявлением ее негодования, однако ни на минуту не сомневался в том, что я видел этого мальчишку не в последний раз.

Некоторое время мы молча бродили между могилами. И вдруг она сказала:

— Мне надоели покойники. Отсюда я иду в Лос Ремедиос — к гробнице Чудотворной Девы. Каждый год я хожу к ней, прошу дать там, в небесах, моему бедному старичку, моему мужу, красивого ангела. За воротами у меня машина. Вы поедете? Да? Вместе, к чудотворной гробнице?

Это показалось мне отличной идеей. Я снова убью двух зайцев. Прежде всего, я подольше пробуду с Верой, если мне, конечно, удастся благополучно выбраться с кладбища, и, кроме того, я отделаюсь от юноши.

Я проводил Веру по узкой, обрамленной с обеих сторон кустарником тропинке к главным воротам. Если только это вообще возможно, она, пожалуй, болтала еще больше, чем миссис Снуд, и пока мы пробирались по этой тропинке, она буквально утопила меня в потоке не всегда правильно выговариваемых английских слов. Когда мы дошли до площади, на которой стояли памятники героям, я поискал глазами юношу. Но его нигде не было видно.

Его также не было видно и тогда, когда я с трудом протащил Веру сквозь многочисленную толпу за воротами кладбища. Мы прошли мимо груд цветов и пивнушек к машине Веры. Это был сверкающий новый двухместный автомобиль, который я видел сегодня утром на калле Лондрс. Усаживаясь за руль, Вера Гарсиа вдруг увидела колесо обозрения.

— О, большое колесо. Обожаю большое колесо. Вверх, вверх, в воздух. Ну, пойдем на колесо? мы?… — Длинные ресницы благочестиво опустились. — Нет. Сначала мой бедный старичок. Мой муж.

Пренебрегая всеми правилами езды, она сначала лихо подала машину назад, а потом так же лихо стала лавировать в куче маленьких детей и собак. Я старался усесться на сиденье пониже, и все же прежде чем мы уехали, я снова оглянулся.

Юноши и след простыл.

Я почувствовал страшное облегчение и, может быть, несколько преувеличенную благодарность к своей новой подруге. Она оказалась именно тем, что я и предполагал, — довольно пустенькая балерина, однако отнюдь не испорченная натура. Несмотря на напяленные на нее финтифлюшки, в ней была грубоватая твердость. Она была свежая и аппетитная, как стакан парного молока, выпрошенного путешественником у хозяина молочной фермы.

Выехав на главное шоссе, она помчалась с самоубийственной скоростью вопреки всем правилам, через выжженные солнцем луга к серым, покрытым пылью горам, вершины которых маячили на горизонте. Я терпеливо выслушивал ее щебетанье, пока наконец мы не подъехали к огромной мрачной церкви, возвышавшейся на холме. Впереди нее, поддерживаемая высокой каменной колонной, красовалась громадная корона.