У рыбацкого костра - Коллектив авторов - Страница 91

В избушке было все: печь, постель, столик у оконца, посуда, пила, топор, немного продуктов, как в старые промысловые времена, когда вокруг жили охотники и рыбаки. И дверь в избушку, как и прежде, не запиралась на замок, а лишь припиралась снаружи батожком-сигралом, что лесной домик, мол, сейчас никем не занят.

Сам Михаил в избушке ночевал редко - поставил он ее, скорее всего, для людей, которые до сих пор похаживали к лесным озерам за рыбой. Думали многие, что забылись, мол, в лесу старые добрые времена и теперь, мол, разнесут эту избушку, растащат имущество лихие лесные гости-варяги. Но пока такового не случилось. Все было цело, на месте, хотя и посещал необыкновенное по нынешним временам лесное жилище самый разный прохожий люд.

Вот теперь и мы намеревались заночевать в лесном домике. К избушке мы подошли уже вечером, и света было, увы, маловато для удачной фотосъемки. Пока я разбирал вещи, мои мальчишки уже были на озере. Лешка, поменьше, послабей, не смог отстоять свое право на плот и теперь рыбачил с берега на удочку, а Сергей с плота помахивал спиннингом.

Такого плота мне еще ни разу не приходилось встречать. Он был собран их трех сухих сосновых бревен. Бревна были не очень длинными, но достаточно толстыми, чтобы держать человека. Этот короткий толстобокий плотик чем-то походил на небольшой тупорылый понтон, только крайние бревна этого понтона-плотика были аккуратно затесаны, отчего весь плот-коротышка приобретал все- таки явную осевую направленность-устремленность.

Шел плот легко, тихо. На нем, как обычно на таежных плотах, было седелышко-скамеечка, на котором и восседал рыбак-пас- сажир. При транспортном средстве было легкое, длинное весло.

Мне долго пришлось совестить, корить старшего сына, выманивая у него плот-игрушку. Наконец Сергей сдался, с неохотой причалил к берегу и передал мне весло и свой спиннинг - ведь должен же был и я тоже поклониться лесной воде.

Заброс. Блесна ложится возле травы, рядом с причалом… Раз- раз-раз… - небыстро вращается катушка, и тут жу тупой окуневый удар-остановка по блесне.

Окунек пузатенький, ершистый, как почти все окуни в небольших чистых таежных водоемах. Еще заброс, еще с десяток оборотов ручки катушки, и снова окунек бьет блесну.

Сергей с берега требует пощадить его и вернуть ему транспортное средство и снасть. Я подчиняюсь. Сын отъезжает чуть подальше, и там повторяется все то же самое: заброс - окунь, заброс - окунь.

Хватит! Рыба на уху есть. Озеро, хранимое честным человеком, щедро и благодарно.

Уха в котелке на костре. Рядом с кострищем и сухими чурочками для костра столик, лавочка. Ужинаем тут же, на воздухе, затем пьем лесной чай, любуемся озером и, конечно, сказочной избушкой.

У избушки стопочкой-поленицей сухие дрова для печурки. На стене, снаружи, под навесом крыши, удобно пристроена пила, рядом так же ловко прилажен топорик, как на инструментальном стенде в мастерской. Тут же котелок, чайник для тех, кто придет в лес без своей посуды.

Игрушечное оконце избушки глядит на озеро. На стекле оконца прощально посвечивают последние цветные полоски августовской вечерней зари, а на воду у причала, где стоит плот, только что упал желтый березовый лист - первая весточка-письмецо близкой северной осени…

Чебусозеро

Чебусозеро было совсем недалеко от нас, но отправился я на него лишь по осени, когда сыновья уехали в Москву. Я дождался этой поры и пошел к знакомому лесному озерку один, чтобы не расстраивать своих мальчишек, не напоминать им еще раз эту грустную историю…

Еще совсем недавно дорогу на Чебусозеро знал только один рыбак - Марк Алексеевич Калинин. Конечно, тропа к Чебусозеру была известна и другим жителям нашей деревушки, но так порешил сельский сход: оставить это озерко за дедкой Марком и больше никому не досаждать той таежной воде - озерко невелико и лишний человек там внесет только смуту, да и до разору недалеко даже при двух рыбаках, кормящих рыбой свою семью…

Так и кормился с Чебусозера разной рыбешкой только дедка Марк, кормился и весной, когда открывался-оживал ручей-речонка, кормился и летом, почти до самой зимы, доставая окуней, щук и тяжелых сорог-плотву с рыбацкого плотика на обычный рыболовный крючок.

Сорогу-плотву ловили на Чебусозере, как и всюду по этим местам, на червя. На червя хватали здесь и здоровущие окуни, ну а самих больших окуней, а к ним и местных щук добывали на сорожий хвост, для чего и приносили с собой на Чебусозеро небольших сорожек-плотвичек с других озер и хвостики этих рыбок насаживали на крючок.

Уж такое было оно, Чебусозеро, что изловить здесь мелкую сорожку для наживки, да и окунька поменьше для рыбацкой ухи на берегу у костра удавалось редко - брала все больше рыба крупная. То ли только она была в этом озерке, то ли было ее здесь так много, что перебивала она у наживки-крючка рыбешку поменьше. Словом, держалась за Чебусозером слава озера только с крупной рыбниковой рыбой, то есть рыбой, идущей на рыбные пироги, рыбники. И уже после дедки Марка его вдова, бабка Лиза, не раз обращалась ко мне с просьбой: мол, пойдешь на Чебусозеро, залови окунька какого на рыбный пирог к грядущему сельскому празднику.

Да, велась в Чебусозере крупная рыба, хотя и ловил ее Марк Алексеевич весьма часто и приносил домой всякий раз с озерка в большом количестве. Как уже упоминалось, ловил он эту рыбу и по весне, устраивая в весеннем ручье заборку-перегородку, а оставленный в заборке проход перегораживал сетевой ловушкой. Казалось, совершал тут дедка Марк преступление, вмешиваясь в весенние дела - нерест рыб Чебусозера. Но так только казалось. Далеко не вся рыба заходила в ловушку. Надо знать, видеть ког- да-нибудь в воде рыбу, чтобы понять, как находят те же щуки, поднимающиеся по ручью к местам нереста, дорогу-проход в любой преграде. И тут многие щуки обходили ловушку дотошного рыбака и все равно достигали озера, и только редко какие, больше дурные, по мнению наших старинных рыбаков, все-таки попадали в поставленную на них снасть и доставались добытчикам. Так и промышлял рыбу хозяин Чебусозера в весеннем ручье, но уже к берегам, где нерестовая щука открыто, доступно почти для любого ловца, гуляла-терлась, никогда не совался - вот здесь-то и соблюдалось строгое правило жизни: беречь рыбу по весне, когда она живет-плодится.

И берегли. Берегли вместе с рыбой и само озеро. И жила она, эта неглубокая таежная вода, жизнь в которой так легко можно было нарушить, вычерпав ее разом всю до дна.

На Чебусозере при жизни Марка Алексеевича я не бывал, но ничего на земле не вечно - простился навсегда со своим озером и старый рыбак. На похороны отца приехали из города сыновья, помянули родителя сначала, как водится, за столом, а там продолжили поминки и на родовом озерке. Так и я узнал тропу к этому таежному водоему. Ну ладно бы мне одному открылась тог да дорога к кладовой дедки Марка, сберег бы я озеро. Но вместе с наследниками Марка Алексеевича отправились к поминальной ухе на Чебусозеро и прочие гости, не связанные с нашей деревушкой никакими договорами, закрепленными сельским сходом.

Озеро поразило всех своей щедростью. Уху мы варили из таких окуней, которые отказывались влезать целиком в большой «семейный» котелок - рыбу помельче, как раз для ухи, никому так и не удалось поймать. У кого-то щука порвала леску, у кого-то окунь-гигант обломал конец удилища, у какого-то рыбина стянула с плота всю снасть целиком. Словом, Чебусозеро показало себя. И его, конечно, запомнили. Запомнили и следующей весной нагрянули с семьями, и не в ручей, где помаленьку полавливал щук, какие поглупей, старый рыбак, а к берегам, затопленным полой водой, где среди кустов и кочек, оступившихся в весеннее озеро, нерестились щуки… За щукой досталось, видимо, и местным окуням, а там и плотве-сороге, что так же, как щуки, открыто играла свои весенние игры-нерест у седой стены прошлогоднего тростника, играла в былые времена так яро, что этот тростник от трущейся сороги-плотвы ходил ходуном.