Семь грехов радуги - Овчинников Олег Вячеславович - Страница 48

– А что гремело? – спрашиваю. – Ты стрелял?

– Не-а. – Пашка трясет головой, и на его лице постепенно проступает осмысленное выражение. – Это я плечом. Там ящики пустые стояли. Задел неудачно.

Мы синхронно поворачиваем головы на восток, туда, где в просвете между двумя домами еще видны силуэты удаляющихся краснокожих. Их затылки на небесно-голубом фоне похожи на два крошечных заходящих солнца.

– Что-то я тогда не поняла, – высказывает общее мнение Маришка, – почему у них такие красные… эти?..

– Алкоголики, – раздается прямо над ухом баритонистый рокоток. – С ними мы пока ничего не можем поделать.

Посетивший меня столбняк не мешает мне, однако, повернуть голову, чтобы посмотреть на говорящего.

Впрочем, что на него смотреть? Почти такой же, каким я впервые увидел его ровно неделю назад. Те же борода, синие кроссовки с тремя белыми полосками и бабочка оперного певца. Только на плечах теперь бежевая болоньевая куртка. Расстегнутая, естественно. Под ней – расстегнутый пиджак поверх расстегнутой жилетки. Дальше – белая сорочка – по счастью, хотя бы ее удалось застегнуть на выпуклом и округлом как у беременной географички животе. И лицо, кажется, еще больше подобрело по сравнению с прошлым разом. Но не сильно, на пару сантиметров.

Судя по выражению Маришкиного лица, не я один не заметил, как он подошел к нам сзади. Подкрался…

Пашка поспешно прячет в кулаке грозное табельное оружие и беззвучно шевелит губами:

– Самаритянин?

Но наш новый собеседник слышит и баритонисто хохочет в ответ.

– Ой нет! – сквозь смех заявляет он и даже всплескивает руками в жесте: ой, сдаюсь, ой, насмешили! – Только не самаритянин! Лучше уж по примеру милой дамы зовите меня «толстым». Так привычнее.

Маришка вспыхивает на миг и, как обычно, застигнутая врасплох, переходит в контратаку.

– Вы сказали: «пока», – напоминает она.

– Когда?

– Вы сказали: «С этими мы пока ничего не можем поделать». Что вы имели в виду, говоря «пока»?

– Ах, вы об этом, – вздыхает добрый самаритянин. – Погодите, вот покончим с убийством как явлением, займемся медленными самоубийцами: алкоголиками, наркоманами…

– Это как это? – интересуется заинтригованный Пашка.

– Вы не торопитесь? – спрашивает самаритянин. Так спокойно, будто это нас, а не его в данный момент ждет заполненный наполовину малый концертный зал, готовый внимать, возражать, пропускать мимо ушей, цепляться к словам, скептически поджимать губы, бросать остроумные реплики с мест, верить. – Тогда давайте пройдем через парк…

Он галантно предлагает руку Маришке, дружески придерживает Пашку за локоть и увлекает обоих за собой. Они идут неспешным шагом, и я, как привязанный, плетусь следом.

В одной руке у меня крохотный меч с кнопочками и напоминающим антенну лезвием, в другой пухлый щит из коричневой кожи, и сам я чем-то неуловимо похож на телохранителя.

При виде нас она не смогла сдержать слез. От радости.

– Так вы вместе? – всхлипнула. – А я-то… – Синие старческие пальцы смахнули слезинку с морщинистой синей щеки. – Вы уж извините, что сразу не призналась. Мало ли, думала, вдруг вы из милиции?

– А мы и есть из милиции, – улыбнулся Пашка. – Хотите, удостоверение покажу?

Старушка-уборщица попятилась, глядя на нас с испугом и недоверием.

– Не нужно бояться, – успокоил ее самаритянин. – Милиция – она тоже разная бывает. – Посмотрел на Пашку. – Ну! Что же вы!

– А вы сами? – спросил тот, – разве не можете?

Самаритянин вздохнул.

– Я же объяснял…

– Ладно, ладно, – торопливо согласился Пашка. Обернулся к уборщице. Простер над ней руку, потом, устыдившись, убрал, покосился на самаритянина и сцепил клешни за спиной. – Я… прощаю вас.

– Спасибо вам, – поблагодарила старушка, на глазах светлея лицом…

– Как вы это делаете? – спросил Пашка на подходе к зрительному залу.

– Я? – удивился самаритянин. – А вы?

– Спрошу иначе. Кто все это начал?

– А вот это – хороший вопрос.

Самаритянин ответил что-то, но как раз в тот момент, когда мы вошли в зал и дверь, отделяющая нас от внешнего мира, сама собой захлопнулась от сквозняка, так что за грохотом я не расслышал его слов.

«Ничего, – подумал я. – Спрошу потом у кого-нибудь». И подмигнул в ответ на изумленный взгляд сидящего в третьем ряду писателя.

ЦВЕТ ПОСЛЕДНИЙ. ЕСТЕСТВЕННЫЙ. ПОКА

Вот, в общем-то, и все.

Хотя минут пять у меня еще есть: регистрацию на рейс пока не объявляли. Все вокруг суетятся, заполняют какие-то декларации, а мне это ни к чему. Я лечу налегке, с одним чемоданчиком и не везу с собой ничего ценного. Только кое-какие образцы полиграфической промышленности по цене семь копеек за штуку. Подсказать, какие?

Смешно, до чего все это напоминает тайный мировой заговор. Или последнюю экспедицию Кука. Я тут привез вам сувенирчики. Полезно, знаете ли, всегда знать день…

Кстати, кто-нибудь в курсе, сколько весят двадцать тысяч глянцевых закладок? А вот я теперь в курсе. И ведь, что обидно, это только капля в море. Инфузория в капле, которая за неделю разлетится по зеленому континенту сумчатых кенгуру и ехидных утконосов.

А как по-японски будет «Прелюбодеяние» – знаете? Я же говорю, смешно.

Правда, в Японии я буду только пролетом, пару часов, и навряд ли меня выпустят погулять дальше аэропорта, но ведь это не важно. В принципе, хватит и пяти минут. И одного местного жителя. Геометрическая прогрессия – страшная штука, хватило бы только календариков на всех…

Полчаса назад я проводил Маришку в Штаты. Как в песне: «Дан приказ ему на запад, ей – в другую сторону…» Только с точностью до наоборот. И еще, никто нам ничего не приказывал. Сами понимаем, не дети… К тому же, это ненадолго. Все, что от нас требуется – это развести маленький очажок. Крохотную искорку, из которой возгорится, пойдет по миру очищающее пламя.

Именно сейчас, и везде, где только можно. Пока не закрыли границы. Пока вездесущие СМИ не разнесли по миру слух о новом ужасном заболевании. Которое на самом-то деле свидетельствует о начале выздоровления. Это как вакцинация, как прививка легкой формы вируса в профилактических целях. Немного неприятно вначале, зато эпидемия пройдет стороной.

Пашка завтра тоже летит – в Швейцарию. По работе, а заодно и по делу. Посмотрю, говорит, в рыльца тамошних банкиров, проверю их на предмет наличия пушка. Последняя, как он сам шутит, деловая командировка. В самом деле, если все пойдет по нашему плану, Пашка скоро останется без работы. Чем, скажите, заняться отставному следователю в радужном мире открытых помыслов? Сам он не сильно расстраивается по этому поводу. Говорит: буду народ развозить на своей «бээмвухе». Или к тебе устроюсь помощником веб-дизайнера. Бутылки, значит, откупоривать.

В общем, разлетаемся кто куда, невыездным остается один Игнат. Но ему и в Москве есть, чем заняться. Он у нас отвечает за «пиар», формирует, так сказать, общественное мнение. Чтобы, когда явление примет массовый характер, бесцветные не перестреляли с перепугу цветных, всех этих синих, желтых и зеленых человечков, как в марсианском цикле Берроуза.

Сначала слоганы писал и прочую мелкую джинсу. Видели, может быть, здоровенный плакат на въезде в Серебряный бор? «Если всеми ты любим, ты не станешь голубым». Или, наверняка ведь слышали песенку на трижды уворованный мотив в исполнении «Стрелок»? «Синий, синий иней – может, хватит лжи?». Его работа, Валерьева. Правда, как Игнат и сам прекрасно понимает, поэзия – не его конек.

Потом повестюшку накропал на заданную тему. Почти соцзаказ. Дескать, не все секты одинаково вредны. Причем, напечатали сразу, оторвали с руками, «всеми кудрями», как выразился редактор серии, и правами на экранизацию. А что? Я бы не отказался посмотреть фильм о наших похождениях. Забавная, наверное, может получиться картина. И недорогая. Всех спецэффектов – семь ведер цветной краски!