Семь грехов радуги - Овчинников Олег Вячеславович - Страница 37

Я спросила его: что за дела? Почему мое законное время кем-то занято? Почему я должна выходить в полвторого, когда весь нормальный контингент уже выпал в осадок, остались одни отморозки? Не в таких, конечно, выражениях – мне приходится теперь очень тщательно подбирать слова – но спросила.

(«Только не надо нервничать, – ответил он, вставая из-за стола. – Ничего необратимого пока не произошло. Еще не поздно вернуть все как было. – Он сделал шаг навстречу и изучающе заглянул в ее глаза. – Особенно если вы этого хотите».)

Но Боровой был готов к разговору. Мы побеседовали про рейтинг, про мое странное поведение во время последнего эфира. Он сказал: у каждого из нас есть множество личных проблем, но лучше бы вы, Марина, являясь на рабочее место, оставляли их за порогом. Наконец признался, что основной причиной перестановок стал сам Фрайденталь. Он просто объявил, что будет выходить в эфир в полночь, поскольку все остальное его время занимают другие проекты.

Развел руками: ну не мог же я ему отказать!.. «Зато…», – сказал он и с хитрой улыбкой полез в сейф с явным намерением подсластить чем-то приятным горечь моего разочарования.

Я думала, бутылку коньяку достанет или что-то вроде, но вместо этого он показал мне диск «Ораликов». Новый! Еще нераспечатанный. Представляешь? Я в самом деле чуть было не оттаяла.

Дал подержать в руках, поглазеть на обложку, но когда я попросила послушать, забрал назад.

«Через три дня, – пообещал. – У нас договор, понимаешь? Первого апреля пробная партия диска уйдет на рынок, одновременно три станции, включая нашу, запустят его в ротацию. Раньше – нельзя».

Я взмолилась: «Ну пожалуйста! Не на студийном оборудовании, на обычном плейере. Разочек… Не приедут же они перед премьерой поверять сохранность фабричной упаковки!»

(«Откуда мне знать? А если приедут? Вы представляете, какие последствия для меня может иметь ваш «разочек?» – спросил он и приблизился к ней еще на шаг. – Впрочем, если уж вам так не терпится стать первой слушательницей… А вам ведь не терпится, правда? Так да или не да?»)

Но он только повторил: «Нельзя. Невозможно» и бросил диск обратно в сейф поверх каких-то бумаг.

Когда я вышла из его кабинета, Боровой вышел тоже, практически следом. Даже дверь не закрыл, так спешил куда-то. Времени на то, чтобы запереть сейф у него, по идее, тоже не было.

Не думай, я не сразу это сообразила, только минут через двадцать. До этого я молча страдала: жалела себя и проклинала несправедливое человечество. В особенности его отдельных представителей, которые сначала заставляют тебя выходить в неудобное время, потом задабривают диском любимой группы, но в руки не дают… Педанты параноидальные!

Потом мысль промелькнула про незапертый сейф. За ней другая: а что если позаимствовать диск – всего на часочек! – а потом незаметно вернуть на место? Упаковку можно аккуратно распечатать бритвочкой, потом заклеить. А если незаметно не получится, если шеф вернется к себе раньше, то просто положить ему на стол. Утром, когда придет Надежда Павловна мыть полы. Он ведь и не вспомнит завтра, клал диск в сейф или на столе забыл.

Но когда я второй раз шла к директорскому кабинету, я ничего такого, естественно, не планировала. Думала: сначала постучусь. Если Боровой на месте, спрошу о чем-нибудь, если его не окажется – просто загляну…

Постучалась. Не оказалось. Заглянула…

Ноги сами собой подвели меня к сейфу. Рука за диском протянулась. А там на обложке – солистка в новом имидже, и названия песен… такие непривычные!..

Пойми! Я подумала, что умру, если потерплю еще три дня!

(И умерла бы, – согласился я. Как ни странно, эта мысль меня почти не тронула.)

О том, что сотворила, я поняла только в коридоре. За какую-то неполную минуту мир поменял цвета: теперь я уже проклинала себя и молилась, чтобы несправедливое человечество ничего не заметило, а его отдельные представители – в особенности.

Пока раздумывала, вернуть диск прямо сейчас или все-таки через часик, на автопилоте добрела до студии и там в дверях нос к носу столкнулась с Боровым. Он торопился в свой кабинет и этим отрезал мне путь к отступлению. А когда проходил мимо, так странно посмотрел на меня, как будто угол коробки от диска торчал у меня из сумочки или… в общем, как будто что-то было не в порядке.

Но я прошмыгнула мимо, прикрыла за собой дверь и попросила сердце биться не так громко.

Обычно я всегда успокаиваюсь, стоит мне оказаться в студии. Похожу между пультами, посмотрю, что за компакты приготовили к эфиру ассистенты, как мартышка перемеряю все наушники, покручусь немного в любимом кресле – и на душе становится тепло и спокойно. Приходит такое приятное чувство, знаешь, как будто ты наконец дома… Ну, или почти дома.

Однако, сегодня оно так и не пришло. Помешал посторонний мужик, развалившийся в моем кресле. Он сидел перед микрофоном, сильно накренившись на левый бок, и о чем-то с упоением шевелил губами. Не по бумажке, как я сперва подумала, когда в операторской прослушала маленький кусочек передачи, а, похоже, прямо из головы. Наши кресла никогда не скрипят, ты в курсе, каждый понедельник приходит специальный человек и проверяет, чтобы они не скрипели. Но в этот раз, я думаю, мое кресло скрипело – от непривычного веса, от скособоченности и просто от возмущения. Своим скрипом оно призывало моих слушателей, мою прикормленную аудиторию, привыкшую три ночи в неделю проводить с Мариной Циничной и ее «бдениями», к бунту.

Я наблюдала за ним сквозь не пропускающее звук стекло как за диковинным обитателем террариума и думала: почему жизнь устроена так несправедливо?

Вот мне, например, понадобилось почти два года – не скажу мук и страданий, хотя случалось всякое – но два года довольно-таки напряженной работы, чтобы занять определенное место в системе, засветиться, запомниться и собрать свою аудиторию. Потом появляется эта «специально приглашенная звезда», которую я лично никуда не приглашала, и походя, в момент переводит меня в разряд второстепешек.

Я так и подумала: «второстепешек», и сама не вдруг сообразила, насколько удачно подобрала слово. Второстепешка – это не только актриса второстепенных ролей, но еще и пешка, не имеющая шансов когда-нибудь выбиться в ферзи. Она и «в старости пешка».

После таких мыслей себя стало еще жальче, а взгляд на нового коллегу приобрел слегка красноватую окрашенность, должно быть, из-за прилившей к голове крови.

Вот бы и мне так, подумалось. Явиться, например, в дирекцию того же «Ехо Москвы» и объявить с порога: «Я к вам по обмену опытом вместо выбывшего Максима Фрайденталя. Обеспечьте мне, если это не слишком обременительно, лучшее эфирное время. Только я пока не определилась, с девяти утра или с шести вечера. Впрочем, плавающий график передач меня заведомо устроит».

Да, неплохо было бы. Жаль, не каждому это дано.

И снова, как в кабинете директора все произошло как бы само собой. Я не думала ни о чем, просто рука нащупала ручку, повернула, колено подтолкнуло тяжелую дверь… и немое кино стало звуковым. Фрайденталь и не заметил, как я вошла, он лопотал без умолку о чем-то несусветном. О магических техниках, о познании природы через растворение в ней. Дескать мало выпустить из себя волка, нужно еще, чтобы волк позволил тебе войти в него. И все это таким языком – сплошные «ибо», «сей» и «не суть важно». Но складно, признаю, складно. Я бы так не смогла.

«Ну все, – подумала, – сказочник, сейчас я тебя заколдую… И черта с два ты у меня узнаешь, как расколдоваться назад, морда фиолетовая!»

Подошла, нарезала пару кругов вокруг пульта – не замечает. «Здрасьте!» – шепнула и глупо улыбнулась. Посмотрел на меня недовольно из-под наморщенного лба, перевалился на правый бок – кресло действительно скрипнуло! чуть-чуть, но я услышала – и продолжил свой складный лепет на два голоса.

«И все же, бабушка, я не вполне поняла, за каким лешим волк отрастил себе такие зубы? Оно ему надо? На мой вкус, коли уж имеешь обыкновение заглатывать добычу целиком, так и зубы тебе без надобности. Ленишься жевать – так изживай! Избавься от атавизма!»