Семь грехов радуги - Овчинников Олег Вячеславович - Страница 21

Я выскочил из последней двери, глянул на часы на столбе. Минутная стрелка торчит вбок, как перекладина у висельницы, намекает: опоздаешь, плохо будет. Ну я и припустил. Тут из средней двери дед выходит, которому плохо было. Не сам выходит, какая-то старушка его под руку поддерживает, видно, так и не стало деду хорошо. Старушка кричит: «Помогите, пожалуйста, кто-нибудь! Хотя бы поддержите!» – но куда там! Пассажиры, еле дождавшись, пока дед с бабкой выберутся из автобуса, высыпают следом и быстрым шагом, обтекая с двух сторон застывшую посреди тротуара престарелую парочку, спешат к метро. А я иду среди них, окруженный с четырех сторон, как подконвойный арестант, и думаю, куда же ваша доброта подевалась? Неужели только от скуки, от вынужденного безделья возникает в вас желание помочь ближнему? Поделиться бесплатным советом или «запаской» из припрятанной у сердца склянки? А стоит измениться ситуации – и вы немедленно вспоминаете о «делах поважнее»?

Ну ладно я – я действительно опаздываю на встречу, очень важную – с главным редактором издательства. А авторам вроде меня, тем которые «без имени», лучше не заставлять редактора ждать, если они, конечно, надеются когда-нибудь увидеть свою фамилию на обложке. Особенно не рекомендуется опаздывать на первую, заранее назначенную встречу, когда так важно произвести на редактора благоприятное впечатление, чтобы он запомнил, прочитал, оценил по достоинству… И вышла бы книга, в которой за гладкой лепниной слов и незатейливыми обоями сюжета скрывались бы, подстерегая расслабившегося, утратившегося бдительность читателя, острые занозы вечных истин, которые незаметно проникали бы ему под кожу и цепляли за душу. Чтобы со временем сделать лучше. Излечить от глупости, тупости, ханжества… Совершенно верно, и чванства, и много чего еще. А вместо них наполнить читательское сердце добром, сочувствием… Заботой о ближнем… Уважением к старшим…

Так думаю я, шагая мимо ларьков с пивом и бабушек с пережившими восьмое марта тюльпанами ко входу в метро, и с каждой новой мыслью шаги мои становятся короче. Но остановиться совсем мне не дают. Кто-то подталкивает в спину, кто-то спрашивает по-доброму: «Ну, что застрял?» – и я иду дальше.

Господи, что же я делаю? – думаю я и придерживаю прозрачную дверь с надписью «ВХОД» перед мужчиной с большой коробкой. – Если все это так… Я имею в виду, если это не простое кокетство, если я действительно хочу именно этого, то как же я могу… – думаю и ковыляю вниз по лестнице, прижимая обеими руками сумку с колесиками; хозяйка сумки семенит следом. – И нет у меня, получается, не может быть никаких более важных дел, чем… – Бесполезные колесики путаются в ногах, цепляются и пачкают штанины. Жутко раздражают, но злюсь я не на них. – Занят он, смотри ты! Бааальшой человек, в издательство торопится, ни минутки свободной нет. Как же, писатель! Интеллигент… то есть, прошу прощения, интеллектуал! Белая косточка! Голубая кровь!.. – думаю и протягиваю пластиковую карточку в приемную щель турникета.

И вдруг замечаю… без ужаса, без особого удивления… я так себя успел накрутить к тому моменту, что воспринял случившееся с жестокой самоиронией, с некоторым даже злорадством… Смотрю – не только кровь у меня голубая, но и пальцы, и кисти, и ногти, а если закатать рукав, то… И тут меня словно накрыло что-то, или наоборот, заполнило изнутри, даже в глазах потемнело.

Да, это я сейчас понял, что глаза тоже… А тогда…

– Голубая кровь! – повторил я вслух, так что несколько человек, оказавшихся поблизости, обернулись ко мне и в испуге попятились. А я бросился назад, к выходу, быстро, но не опрометью, чтобы, ни дай бог, никого не сбить по дороге. Но встречные сами расступались передо мной. Только один мальчишка лет четырех встал на пути, распахнул глазищи на пол-лица, и спросил: «Мама, а это про таких дядей папа говорил, что они…», прежде чем мать сообразила оттащить его в сторону.

Старика я нашел на автобусной остановке. Сидел, прислонившись к грязному стеклу, тяжело дышал. Старушка-попутчица была рядом. Больше – никого. Она сначала шарахнулась от меня, руками замахала, а дед не заметил ничего: глаза закрыты, да и не в том он был состоянии.

Я извинился перед ним, спросил у бабушки, что нужно делать. Она успокоилась чуть-чуть, только смотрела во все глаза. Сбегал к киоску за теплой минералкой без газа. Отобрал у какого-то шкета с мороженым мобильник, на ходу вызвал «скорую». А он шел метрах в трех позади и ныл, что и сам бы позвонил, зачем руками-то? Руками-то зачем? И так противно это у него выходило, что я не выдержал, с разворота швырнул ему его липкий мобильник и спросил страшным голосом: «А ты не боишься, мальчик, что это заразно?» «Что заразно-то?» – спросил он и остановился. «А это…» – говорю и руки к нему протягиваю ладонями вверх. Он взглянул как на идиота и быстро, быстро удалился. Я гляжу на свою ладонь, а она как раньше… Все прошло. Даже линия судьбы осталась такая же – куцая… Сплошная «не судьба».

Но особо раздумывать об этом было некогда: «скорая» застряла на развороте, притиснутая двумя маршрутками, пришлось транспортировать старика до машины. Потом организовывать «рассос пробки» вручную. Потом… было что-то потом…

А вот о наглядном греховедении, верь не верь, я не вспомнил ни разу. И не от страха я решил тогда вернуться, не из желания выпросить для себя прощение. Просто потребность испытывал сильную хотя бы раз в жизни сделать что-нибудь правильно и до конца.

Я выждал полминуты, предоставляя писателю возможность вдоволь намолчаться, и спросил:

– Это случилось с тобой вчера утром?

– Вчера. – Игнат кивнул, и оконное стекло отозвалось коротким дребезжащим звуком.

– Но чай во время проповеди ты… не пил?

Я прекрасно знал ответ и тем не менее спросил. Я по жизни задаю чертовски много ненужных вопросов. Особенно сегодня.

Зачем я вообще сюда приехал? Что надеялся выяснить?

Только не это!

– Не пил. – Игнат покачал головой. – Ты правильно догадался, чай тут ни при чем. Здесь что-то другое… – И, предвосхитив новый ненужный вопрос, добавил: – Я не представляю, что это может быть. Слишком уж фантастично оно действует.

– Получается, со мной тоже…

Я не решился продолжить. Потер виски указательными пальцами. В горле было сухо, в чашке – пусто.

– Еще чаю? – угадал хозяин. В его взгляде, когда он развернулся от окна, я заметил сочувствие.

– Хуже всего, – размышлял Игнат, совершая манипуляции с чайниками, – что я так и не решил, как к этому относиться. С одной стороны, казалось бы, вот оно – средство сделать человека лучше. Причем средство действенное, в отличие от наивных книжиц с поучительным подтекстом, высокоэффективное. Срабатывает почти мгновенно, как граната. И с той же примерно силой воздействия. По крайней мере мне по первому разу так показалось. Но с другой стороны… Я забыл, ты с сахаром?

– А? – встрепенулся я. И, сообразив, ответил: – Спасибо, без.

– Так вот, с другой стороны, – продолжал Игнат, выставляя на стол дымящиеся чашки, – когда человека насильно стараются сделать лучше, получается, как правило, наоборот. Ведь это насилие, согласись. Способность, которую мы с тобой приобрели… а вернее сказать, свойство, поскольку его проявление никак не зависит от нашей воли, так вот, это свойство – безусловно дар, но разве мы о нем просили? Я не просил, ты тоже…

– Ну я-то, может, все-таки… – слабо запротестовал я.

Писатель посмотрел на меня в упор. Уже не с сочувствием – с жалостью.

– Хотел бы я тебя успокоить, – сказал он, – но боюсь посинеть лицом. Скорее всего, зацепило нас всех. Всех, кто позавчера ближе к вечеру оказался в малом концертном зале Центрального Дома Энергетика. Обидней, если накрыло только первые три ряда. – Игнат усмехнулся. – Или не обидней, наоборот… – Он закусил губу и пожаловался потолку: – Не могу решить!.. Я не представляю, на что это может быть похоже, каков его механизм действия. Что это – продвинутый гипноз? Излучение? Вирус? Не могу понять… И это пугает, очень пугает…