ProМетро - Овчинников Олег Вячеславович - Страница 57

– Прости, – что еще я мог добавить? – Прости, Игорек, пойми…

– Без ног, без работы, без мамы, – тихонько бредил мальчик.

Я снова положил руку ему на плечо. В кино это обычно помогает…

Ощутив вкус крови на губах я с отчетливостью осознал, что кино про нас уже не снимут. Некогда. А через некоторое время станет и некому.

Игорек перестал плакать, вытер слезы рукавом и придавил меня к сиденью коротким приговором:

– Ты виноват! И отвернулся.

– Ты виноват! – эхом отозвался Петрович. – Если ты так нужен наверху, какого же хера ты делаешь здесь?

– Как тебя только угораздило! – восхищенно вторил Женька. – Из всех возможных вагонов всех возможных поездов выбрать именно этот! Нет, ну вероятность же почти отрицательная! Раза в три ниже нуля.

– Случайно, – тихо сказал я.

– Случайно?! Накх! Здесь нет случайных людей! Здесь только те, для кого все случайности давно закончились. Никому не нужные старые пердуны вроде меня, которые только зря занимают свои метры жилплощади… – сказал Петрович.

– Никому не нужные дети, похожие на игрушки, которыми уже наигрались, но не выбрасывают на помойку, потому что неудобно, – не оборачиваясь, продолжил Игорек.

– Никому не нужные покинутые любовницы, – неожиданно добавила Лида, – которые… Впрочем, это слишком долгая история, – она усмехнулась и замолчала.

– Да хорош вам ныть! – вмешался Женя Ларин. – Я вот, к примеру, всем там, – он ткнул пальцем в потолок, – нужен, да еще как! – и закончил уже не столь решительно: – Просто я зае…ся!

– Случайно… – мой голос болью отозвался в разбитых губах.

– Да что ты заладил? – огрызнулся Петрович. – Случайно, не случайно! Надо думать, как тебе выбираться отсюда, пока еще не поздно. Если еще не поздно. У меня там все-таки дочурка осталась, накх, и пара внучат… Во сколько, говоришь, тебе надо дома быть?

– Что? – я очень медленно начинал соображать. – Выдумаете, это еще… получится?

– Хер его знает! – честно признался он. – Если что-нибудь придумаем… Так во сколько?

– Ноль – сорок восемь.

– Нормально, а сейчас?

– Перед тем как все часы встали, было двадцать пять минут двенадцатого.

– Дурак! – Петрович поморщился. – Встает знаешь что?

У меня было несколько предположений, но я оставил их при себе.

– Вот и я уж почти забыл, – признался старик. – А часы не встали. Просто время пока работает на нас. Да сам посмотри.

Я посмотрел. На часах горело 23 28. За те несколько секунд, что я тупо пялился на циферблат, двоеточие между парами цифр так не появилось.

– Что, не понял? – сочувственно спросил Петрович.

Я покачал головой. В затылке стало еще больнее.

– Темный человек! Ты по образованию вообще кто?

– Программист, – признался я.

– Это навроде кибернетика?

– Ага.

– Ну тогда должен хоть чуть-чуть соображать! Ответь мне на простой вопрос, Палыч, в какую сторону движется стрелка часов? Да не смотри ты на свои батареечные, сюда смотри!

Петрович дернул Ларина за руку, тот с удовольствием дернулся. Циферблат его часов оказался перед моим носом. Стрелки, как мне показалось, стояли на месте, впрочем, теперь у меня не было в этом стопроцентной уверенности.

– Направо? – предположил я.

– Отлично! – воодушевился Петрович. – Все, Палыч, считай, что понижен в звании до пол-Палыча. Направо! Это когда стрелка сверху. А когда снизу? Налево, что ли?

Я пожал плечами.

– Нет, правильно говорили, что кибернетика не наука! Неужто так трудно понять простую вещь. Стрелка часов, – желтый ноготь постучал по стеклу, – всегда движется по часовой стрелке. По! Ты понял? И никак иначе! А мы? Ты же смотрел карту… Мы едем в другую сторону, виток за витком – против часовой стрелки. Что же в таком случае должно приключиться со временем? А? – Петрович с интересом заглядывал мне в душу поочередно то красным, то зеленым глазом.

– Хроносингластический инфундибулум, – отчетливо произнес Ларин.

Как это ни странно, я его понял.

– И чем дальше мы уезжаем, тем медленнее идет время, – говорил Петрович, и, видимо, для наглядности, замедлялась его речь, а вместе с ней и движение поезда. – Ведь время, если подумать… – пенсионер неожиданно замолчал, затем продолжил: – Если подумать, то время – та же спираль. И если двигаться по ней все дальше… – он поднялся с места, пригибая голову, как будто боялся удариться о поручень, что ему едва ли грозило, – и дальше… И все время дальше… Тогда можно…

– Можно в Африку прийти, – чуть слышно прошептал Игорек.

Петрович рассеянно посмотрел на него, затем принялся блуждать взглядом по сторонам.

– Тогда можно добраться до таких мест, до которых тебе не очень-то хотелось добираться, – закончил он, ловким движением подобрал с пола бутылку из-под приветливой водки и вернулся на свое место.

И хотя в бутылке не осталось ни капли, с нею Петрович стал выглядеть значительно увереннее.

Так бывает, подумал я, грудные дети тоже часто не могут успокоиться без «пустышки».

Бывший молотобоец оцепенел, пристально вглядываясь в заоконную темноту и прислушиваясь к затихающему стуку колес. Он лишь легонько кивнул, когда невидимый механический диктор, который, возможно, некогда брал уроки орфоэпии у самого робота Вертера, прежде чем последнего отправили на переплавку, громогласно объявил:

Речь диктора была внезапно прервана оглушительной мощности гудком. Гудел поезд, хотя понял я это далеко не сразу – таким громким и долгим был звук. Я не люблю литературных штампов и потому не назвал бы его «леденящим душу», тем более что избитое сравнение не соответствовало действительности. Этот звук не «леденил» душу, он ее «вынал». Вынал, небрежно комкал и забывал вставить обратно.

Гудок смолк, и почти одновременно перестали вибрировать поручни и стекла вагонных окон. Я запоздало удивился, как их вообще не разнесло на кусочки мощнейшей звуковой волной.

Поезд встал совсем как «знаешь что» в недавнем вопросе Петровича: решительно и в совершенно неподходящем месте. Стало необычно тихо. Так тихо, как это бывает, например, когда ты защищаешься от внешнего шума, включая на полную громкость музыку в наушниках, и кассета неожиданно замолкает одновременно с внешним раздражителем.