ProМетро - Овчинников Олег Вячеславович - Страница 55

Я высунулся в раскрытую дверь, посмотрел назад, в сторону станции, и увидел, как Зойка моя на гладком полу калачиком свернулась. И ревОльвер рядом с ней валяется.

Она лежала там, на полу… такая красивая, молоденькая совсем… как живая.

Видать, рикошетом ее достало. Я слышал, так бывает.

А на стене невидимой, которая меня от пуль защитила, даже царапины никакой не осталось. А может, осталось, только такая же невидимая.

Двери вагона с громким клацаньем вернулись на место.

Несколько позже вернулась на место и моя крыша. В фигуральном смысле, конечно.

Медленно, словно заржавевший шарнирный механизм, я развернулся спиной к дверям и тоже решил вернуться на место.

Состояние моей души в этот момент я не сумел бы описать словами, даже если бы посвятил этому занятию остаток жизни. Хотя…

Это, конечно, не совсем то, но… я чувствовал себя примерно так, как если бы мне ценой неимоверных усилий удалось заглянуть за край окружающей реальности, разглядеть ее изнаночную сторону и… с удивлением обнаружить на ней жирную, в фиолетовых чернильных разводах печать «МПС».

Единственным желанием, которое у меня еще оставалось, было сжаться, свернуться и незаметно умереть. И чтобы ни одна сволочь не посмела вернуть меня к жизни!

Продавленное сиденье встретило меня мягко и даже тепло, но в то же время совершенно равнодушно. Таким же до безумия равнодушным показался мне голос Жени Ларина, когда он спросил:

– Что, очередная ошибка молодости?

– Ага, – собственный голос поразил меня своей безжизненностью. – Причем, самое обидное, я даже не уверен, что моей.

– Только не зависай! – Ларин потрепал меня по плечу и признался: – Вот и у меня такая же была…

– Что, совсем такая же?

– Да нет. – Женя почесал переносицу и заметно оживился. – Даже лучше. Представь! Девчонке шестнадцать, талия… – он сжал ладони в кулаки свел их вместе, – как два моих кулака. Ниже талии… кулака, наверное, с четыре.

В два приема он наглядно продемонстрировал мне это «ниже талии».

– И что? – ко мне постепенно возвращалось любопытство.

– А ничего! – буркнул Ларин. – Даже по телефону разговаривать не захотела, сволочь!

– Не дрейфь, Палыч! – подбодрил меня сидящий напротив Петрович и неожиданно достал из-под пиджака поллитровку. – Теперь быстро поедем!

Он нежно посмотрел на бутылку и, подумав, передал ее Ларину.

– На вот, открой. У тебя все равно зубы железные.

Женя мельком взглянул на этикетку, надпись на которой состояла из неофициального приветствия и официального уведомления о содержимом бутылки: «Привет, водка», ухватил зубами «козырек» «кепочки» и резко дернул головой. Затем понюхал горлышко, брезгливо исказился лицом и поставил диагноз:

– Чеченская?

– А то! – Петрович алчно потер руки. – Специально для экспорта в Абхазию.

– О-о-ой! – Ларин покачал головой и приготовился нить.

– Погоди! – встрепенулся Петрович, останавливая иосходящее движение бутылки. – Мы ж не бомжи какие! Зачем же сразу из горла?

Он достал из заднего кармана штанов «телескопический» пластмассовый стаканчик и энергично встряхнул его, раскрывая. Грязный пол вагона оросило несколько капель неизвестной жидкости.

– Наливай!

На мой взгляд, выпивать из этой посуды было немногим гигиеничней, чем из бутылочного горлышка. Прежде чем заглотить протянутые мне со словами: «На! А то на тебя совсем уже, накх, смотреть тошно!» пятьдесят грамм, я завладел бутылкой, деловито осмотрел этикетку, нимало не удивившись написанному внизу пожелаию «Cool before drink», что означало, по-видимому, «перед употреблением – погудеть», решительно долил в 1-такан еще пару капель и только после этого выпил.

Что я могу сказать?

Мне стало искренне жаль абхазцев!

Так жаль, что у меня из глаз хлынули слезы, я закашлялся, сложился пополам, сказал «Спасибо» какому-то выдающемуся ударнику по моей спине, выпрямился, вытер слезы кулаком и соврал:

– Ох-х-х-ха-арошо пошла!

– Ядреная? – Петрович отобрал у меня стакан. – То-то же! Дерьма не пьем!

– Погодите! – воззвал Ларин, излучая торжественность. – У меня родился тост!

– Вот за него и выпьем! – скороговоркой отозвался Петрович, резко опрокинул стакан и замер.

Заговорил он только минуты через две. Вернее, захрипел:

– Так какой, ты говоришь, тост?

– А, какая теперь разница! – сказал Женя, овладевая стаканом.

– И то верно!

А в динамике уже звучала лебединая, то есть десятая по порядку песня с лебединого же, то есть яблокитайского альбома группы «Наутилус Помпилиус».

Твой паровоз сошел с ума, порви обратный билет!

Оставь свои дела, порви обратный билет!

Здесь так много людей, у которых в глазах

Горит апельсиновый свет…

В воздухе запахло диалектикой. Видимо, количество выпитого все же переросло в качество, несмотря на весьма сомнительное качество этого самого количества.

К сожалению, я отчетливо помню почти все, что происходило со мной дальше. Хотя, пока оно происходило, мне почему-то казалось, что это не я, а кто-то другой. В самые щекотливые моменты приходила даже спасительная мысль: «Как хорошо, что все это мне только снится! »

Сначала я тщетно пытался обнаружить в карманах воспетый Бутусовым обратный билет, для чего мне потребовалось раздеться едва ли не до трусов. А может, и до трусов, хотя едва ли. И все это под громкие песнопения Петровича и Евгенича, которые принялись водить вокруг меня хоровод сразу в обе стороны, причем один из них напевал «Сняла решительно – накх! – пиджак наброшенный – накх!», на каждом «накх!» громко топая ногой, а другой постоянно повторял странную фразу про «ухо диполем, ухо диполем», смысл которой я в некоторой степени осознал, только когда ее сменила следующая строфа: «уходи лесом, уходи лесом». В конце концов я все-таки обнаружил в кармане джинсов два носка, почему-то разного цвета, и в одном из них – вожделенный билет. Правда, он оказался совсем не обратным, а просто «ван вэй тикетом», как я успел установить, посмотрев билет на просвет, прежде чем его проглотил Евгенич, заявив, что билет «бесспорно «счастливый», а циферки мы пересчитаем завтра». Потом ми начали наперебой вспоминать, как переводится с английского «One way ticket», причем самыми удачными постоянно оказывались версии Петровича, из-за которых Игорьку пришлось сделать вид, будто он изучает карту метро. А когда это не помогло, Игорек громко расхохотался и с криком «А давайте играть в жмурки!» Ускакал в даль по вагону, размахивая украденными у Евгенича очками. Он доскакал до «прекрасной незнакомки», испуганно взирающей на наши ритуальные песни и пляски, встал перед ней на одно колено, словно маленький паж перед Золушкой, и торжественно передал ей очки, попросив: «Спрячьте пока куда-нибудь!» Лишенный остатков зрения Евгенич добросовестно принялся «жмурить», громко рыча и захватывая пухлыми ручками все, что попадалось на его пути, то есть, главным образом Петровича. Затем все трое, Евгенич, Петрович и Игорек, устроили соревнование по художественному свисту. Причем Игорек для повышения уровня исполнения запрыгнул на сиденье, Петрович, чтобы лучше свистелось, предварительно извлек вставную челюсть, а Евгенич вместо двух засунул в рот сразу четыре пальца. Свистеть при этом он уже не мог. Вытащить пальцы обратно, впрочем, тоже.