ProМетро - Овчинников Олег Вячеславович - Страница 44

Санек откинулся назад, с тихим стуком прислонившись затылком к стене, зачем-то потеребил козырек подшлемника, придал лицу торжественное выражение, как если бы собирался выступить с речью на комсомольском собрании, где на самом деле с речами ни разу не выступал и даже старался лишний раз не показываться, и… перелистнул страницу.

Пробежал глазами следующую, мельком взглянул на Петровича, наблюдающего за ним с неприкрытым интересом, и… перелистнул еще одну.

И так – двенадцать раз подряд, с основательной неторопливостью кремлевских Курантов, доигрывающих последние аккорды уходящего года.

– Ну что же ты? – сказал Петрович.

– Сейчас, – Санек тупо пялился на последнюю страницу зеленой обложки, словно пытаясь сперва забыть, а потом заучить по новой отточенные формулировки Торжественного Обещания Пионеров, – сейчас…

«Сейчас» наступило минуты через три. Санек заговорил, причем так громко и внезапно, что Петрович вздрогнул.

– Ну как? – Санек казался возбужденным и счастливым донельзя, хотя всего пару минут назад выглядел на все свои двадцать восемь часов, проведенных в забое.

«Надо же, что вдохновение с человеком сделать может! – глубокомысленно подумал Петрович. – Тоже что ли попробовать? Может, еще круче… минералки окажется? »

Петрович быстро придумал две первые строчки грандиозного по замыслу шедевра: «Друзья, содвигнем наши кубки! Пусть в них заплещется нарзан… » и испытал совершенно неожиданную для себя острую недостаточность в рифмах. Ну на «кубки», допустим, еще можно что-нибудь придумать – «губки» там или… нет, все-таки «губки»!.. а вот с «нарзаном» у Петровича возникли непреодолимые затруднения. Должно быть, оттого, что трофейный «Тарзан», поделивший на сферы влияния все кинотеатры, расположенные на поверхнос ти России, с французским «Фантомасом», не догадался спуститься под землю хотя бы на несколько десятков километров.

И потом, кто же нарзан кубками глушит? Его же стопочками надо!

– Тьфу ты! – кратко и емко высказался Петрович. Потом, по-видимому, решил, что слов недостаточно, и сплюнул на пол. Плевок вышел под стать словам: краткий и емкий. – Я-то думал, у тебя настоящие стихи, а тут… И диггеров зачем-то приплел. Разве ж они человеческими мозгами питаются? А? Было б так – они уже давно бы с голоду подохли, накх…

Цветом лица Санек внезапно стал похож на вареного рака. Причем такого, которого запустили в еще холодную воду и поставили на самый медленный огонь – в противном случае это выражение многовекового укора просто не успело бы сформироваться в его покрасневших глазах.

– Ну и п-пожалуйста! – выдавил он из себя. – Попросишь у меня еще что-нибудь! Э-эх! – он сокрушенно махнул рукой, словно приводя в движение пропеллер допотопного аэроплана, и замолчал. Судя по выражению лица – навеки.

– Да ладно тебе! – слегка опешил Петрович. – Что, правда, что ли, обиделся? – Санек молчал. – Нет, серьезно? В тот раз, когда мы тебе диггера дохлого под подушку положили – не обиделся, а теперь!.. Из-за каких-то стишков!.. – Санек продолжал молчать. – Да нет, я разве ж говорю, что стихи твои – полное дерьмо? Ничего подобного! Нормальные стихи, мне лично понравилось. Особенно про негра… – Петрович закатил глаза, припоминая. – «Иль черный, как этот… восставший из зада». Ах, хорошо! Верно подметил!

– Не «из зада», а «из ада», – буркнул Санек.

– Да? Что-то не уловил разницы… Все равно хорошо!

Внезапный…

– Палец убери! – неожиданно подал голос Ларин.

– Что? – Я вздрогнул.

– Да я не тебе. Дед, убери палец, мешает! Эй! Да что с тобой?

– Почему вы плачете, дедушка? – спросил Игорек. Я с трудом оторвался от занятного текста и взглянул в лицо пенсионера. Он действительно плакал, по-стариковски молча и не стесняясь.

– Вам плохо? – спросил я и мысленно похвалил себя за заботу о «лицах пожилого возраста, пассажирах с детьми и инвалидах». Идиотский вопрос: люди редко плачут, когда им хорошо.

– Нет, – наконец ответил старик. – Не плохо. Просто нахлынуло что-то… Молодец, Валерка! Чистая правда. Все как есть, слово в слово… Только не три, а две копейки.

– Что? – не понял я. – Какие три копейки?

– Да не три, а две, я ж говорю, – поправил пенсионер. – Ну стих – тот, что Санек написал. Там было: «Пусть скромный, хоть на две копейки, труд мой…» Двенадцать листов в тетрадке, значит, по две копейки. В косую линию… – Он снова заплакал.

– Не надо его сейчас трогать, – обратился я к Игорьку с Евгением. – Сам успокоится.

– Как же не трогать? – спросил Ларин. – А как дальше читать?

Он мягким, но решительным движением, словно медсестра, ухаживающая за частично парализованным больным, отвел в сторону большой палец пенсионера, открыв окончание фразы внизу газетной страницы: