Сад радостей земных - Оутс Джойс Кэрол - Страница 112

— Почему вы так нервничаете? — спросил врач.

— Разве я нервничаю?

— Вы очень нервный молодой человек.

Иногда он мимоходом замечал себя в зеркалах, в витринах магазинов — там отражался некто худощавый стройный, походка небрежная, очень светлые волосы — кажется, таким белобрысым может быть только совершенный идиот. С чего этот тип взял, что он нервный?

— Никогда не считал себя нервным, как раз наоборот.

— А между тем… вот сейчас у вас сильное сердцебиение.

Кречет улыбнулся, словно врач хитро провел его и приходится признать себя побежденным.

— Наверно, я волнуюсь оттого, что попал к вам сюда, — сказал он.

— У кого вы обычно лечитесь?

— Ни у кого.

— Но вы обращаетесь к кому-нибудь за советами?

Проверяете иногда свое здоровье?

— Нет.

— Уж наверно, кого-нибудь в вашей семье наблюдает постоянный врач?

Кречету совсем не хотелось называть фамилию, знаменитую на весь Гамильтон. Он промолчал.

— Я хотел бы взять у вас кровь на анализ.

— Прекрасно.

Быть может, боль его отвлечет. Он смотрел, как входит в руку игла, смотрел, как столбиком поднимается в стеклянной трубке кровь, и не мог оторваться. На лбу и на верхней губе у него каплями проступил пот.

— Фу, черт, — пробормотал он.

Врач вытащил иглу. За толстыми стеклами очков блеснули его глаза.

— Вы не шелохнулись, — сказал он, словно хотел польстить Кречету.

— Не хотел, чтоб игла выскочила, — ответил Кречет, как будто надо было оправдываться.

Врач повернулся к нему спиной. В открытом шкафчике над небольшой раковиной умывальника что-то блеснуло — какие-то медицинские инструменты. Любопытно, как бы понравилось этому медику, если бы взять да и пропороть его одной из этих штучек и выпустить всю кровь.

— Есть у вас история болезни? Чем вы переболели в детстве?

Врач уже снова сидел за столом и писал. Конечно же, никто никогда больше не заглянет в эту писанину, а все-таки приходится сидеть смирно и отвечать на вопросы; сердце Кречета гулко стучало, он был зол и разочарован.

— Чем болели ваши родители? И их родители?

— Про тех я ничего не знаю. Мать у меня здоровая. Она никогда в жизни не лежала в больнице, вот только когда я родился…

— А отец?

Кречет в недоумении уставился на врача. Не сразу сообразил, что тот спрашивает о Ревире.

— Он здоров. Никогда не слыхал, чтоб он на что-нибудь жаловался, и к докторам он не ходит.

Врач кивнул, негромко сказал:

— Понятно.

Кречет прибавил:

— Для своих лет он вполне здоровый человек.

— А сколько лет вашему отцу?

От врача Кречет пошел в аптеку и получил по рецепту лекарство. Открыл пластмассовый пузырек, заглянул: мелкие желтые шарики.

Очень хотелось есть, он зашел в ресторан, но, едва переступил порог, понял, что не сможет проглотить ни куска. Подошла женщина с высоко взбитыми рыжими волосами, прижимая к груди пачку меню.

— Нет, не беспокойтесь, — нетвердым голосом выговорил Кречет.

Он вышел на улицу. Напротив торчала какая-то статуя: генерал на коне; не поймешь, из чего вылеплены человек и лошадь, так обезобразила статую городская грязь и копоть. Кречет прошел в будку автомата и позвонил своему поверенному, но не застал его; оказалось, законник забирает из чистки наряды своей супруги. Кречет попросил секретаршу записать, что он придет в контору завтра в десять утра. Потом отправился в кино.

Кинотеатр был за углом, неподалеку от докторова дома. На этой боковой улочке не осталось никаких красок: от фабрик, что стояли ниже, у реки, наносило сажу и копоть, некогда белый полотняный шатер, на котором налеплена была надпись черными буквами, стал серым и шершавым. Кречет, спотыкаясь, пробирался по проходу, глаза его уже прикованы были к экрану, где двое о чем-то непонятно спорили. Зрителей раз-два и обчелся. Кречет сел, под ногой зашуршала мятая бумага. Кресло оказалось обшарпанное, зато удобное.

Сперва он даже не пробовал разобраться, о чем фильм, просто смотрел, как спорят мужчина и женщина. Оба красивые, но черно-белая пленка все-таки искажает лица. Наверно, эти двое — не герои, а сами актеры — красивы до того, что дух захватывает, а вот на этом старом, рябом полотне они кажутся почти заурядными. Спорящие исчезли, на экране — аэропорт. Полиция кого-то ждет. Все, кого показывает камера, смотрят не в объектив, а куда-то в сторону. Довольно долго приземляется самолет. На борту самолета какой-то человек роется в портфеле… Когда Кречет снова поднял глаза на экран, действие уже перенеслось в ночной клуб. Может быть, он на какое-то мгновенье задремал? Блондинка в очень открытом платье, расшитом блестками, что-то горячо говорит мужчине в смокинге. Кречет протер глаза. Кругом гуляли сквозняки. В задних рядах хихикали какие-то ребятишки. Пахло грязью, заплесневелыми объедками. Впереди, немного сбоку, сидела какая-то толстуха, она сопела и ковыряла в носу; потом громко, самодовольно хмыкнула. Кречет вдруг вспомнил про свой револьвер. Потрогал карман — да, на месте.

— Я никогда его не любила. Он был просто мальчишка.

— Сколько раз ты мне это говорила?

— Я не любила его…

— Фрэнки, да ведь это тот самый фрукт…

— А вдруг полиция выследит?..

— Еще две порции, пожалуйста…

— Я больше не хочу…

— Нет-нет, еще две порции.

Актеры делали свое дело, Кречет смотрел и думал: живы они еще? Может быть, их тела давно где-то гниют, а вот их призраки что-то изображают здесь, на экране; и смотрят на них всего-то человек двенадцать. Кречет слушал актеров, смотрел, как шевелятся их губы, а сам беспокойно ежился. Слова слетают с этих губ не по воле говорящих. Они говорят то, что им было велено. Они не сами думали, что делать, их безжалостно заставили. У них не было выбора. Кто-то написал для них слова — и пришлось эти слова говорить, они сыграли свои роли и умерли на экране, или кого-то убили, или просто исчезли. Непонятно почему, но смотришь на них — и уж до того тошно, тревожно… У него заныла спина, так долго он сидел не шевелясь, напряженно выпрямившись — казалось, он видит на экране самого себя и со страхом ждет: вот сейчас надо будет сказать слова своей роли.

На улицу он вышел совсем измочаленный. Уже смеркалось; сколько же времени он проторчал в этом кино? Посмотрел на часы, оказалось — уже шесть. Странно, непостижимо. Он-то думал, что потратил на эту паршивую киношку от силы час или два, хотел только убить время, а прошло, видно, почти пять часов.

В гостинице, внизу, уже ждала Дебора. На ней серое шерстяное пальто, в руках черная сумочка. Волосы коротко подстрижены, на лбу челка — гладкие, модно начесанные прядки; под этой темной бахромой глаза кажутся огромными.

— Я был в кино, — сказал Кречет. — Не заметил, как время прошло.

Он совсем задохнулся от быстрой ходьбы. Дебора холодным взглядом обвела тесноватый вестибюль с жалкими потугами на роскошь: истертый ковер красного бархата, поддельный мрамор.

— Хочешь чего-нибудь поесть или пойдем наверх? — спросил Кречет.

— Я не голодная.

Вошли в лифт. Кречет поморщился: по стенкам с трех сторон зеркала, очень неприятно, когда справа и слева маячит собственный профиль. Дебора стягивала темные кожаные перчатки. Как-то по-особенному посмотрела на свои кольца — одно с крупным, далеко выступающим бриллиантом, другое гладкое, обручальное: ясно, это они для него, чтобы он заметил. Дверцы раздвинулись, он подтолкнул Дебору и сам вышел за нею.

— Всегда ты останавливаешься в каком-нибудь мерзком логове, — сказала Дебора. — Ты их нарочно выбираешь. Он отворил перед нею дверь номера, и вот оно, последнее оскорбление: мутные, белесые стены, посеревшие от копоти из решетки вентилятора, и кричаще-яркие занавеси, вычурно задрапированные вокруг окна, которое выходит в пустоту.

— Я не люблю тебя. Наверно, я тебя ненавижу, — сказала Дебора.

— В тебе ровно ничего нет такого, за что можно любить. Меня тошнит от всего этого. — Она швырнула перчатки на комод, на его бумаги. В зеркале ее смуглое лицо казалось зеленовато-бледным, от беспощадного верхнего света на него ложились уродливые тени. — Очень странно, вот я прихожу сюда с тобой — и ничего, а за стол с тобой сесть не могу. Кусок в горло не пойдет.