Ненависть - Остапенко Юлия Владимировна - Страница 55

А? Как тебе такая картинка?

Она остановилась, хохотнула, прижала ладони к лицу, пряча от редких прохожих преступную улыбку. И вдруг застыла.

Перед ней была стена. Непохожая на всё остальное в этом городе, острое, темное, холодное. Светло-серая, выложенная крупными, плохо отесанными булыжниками. А прямо напротив Диз находился проем. Слишком маленький для ворот, слишком большой для двери. Но так или иначе — без створок.

Входи, если хочешь.

Она хотела. Очень хотела!

Потому что там, за стеной, был Дэмьен.

Она видела его. Он ее видеть не мог — кажется, он был без сознания. Его пронесли через двор на носилках, прямо мимо ворот, напротив которых стояла Диз. Она узнала его сразу: он страшно похудел, русые волосы у лба и висков взмокли от пота (в такой-то холод!), но Диз никогда не забыла бы этот шрам. Сейчас, когда Дэмьен лежал, запрокинув к небу пылающее лицо, рубец был виден особенно отчетливо. Диз на миг залюбовалась им, вспоминая, как лизнула лезвием его гладкую кожу, матовую в блеклом свете свечи, и тут же, стряхнув наваждение, рванулась вперед. Ее сердце гулко колотилось в груди, на этот раз — наконец-то — от радости. Потому что бездыханный Дэмьен, хотя и был одет в друидскую рясу, друидом еще не стал. Его одежда была желтой. Она помнила, как говорил ей когда-то заезжий пилигрим: желтое в монастырских стенах носят только адепты. Потому что желтый — цвет ярости. Диз ступила с гладких обсидиановых плиток на грубую мостовую друидских кварталов, не видя ничего, кроме белого шрама на лихорадочно-алой колее, неуловимо напоминавшей цвет лица женщины из леса. Этот шрам был для Диз маяком, путеводной звездой, огоньком костра в ночной степи, и она шла к нему легко и радостно, как идет на плаху уставший бежать.

А когда железная рука уперлась в ее грудь, споткнулась, едва не упав, и посмотрела на внезапную преграду с таким изумлением, словно была до этого мгновения уверена, будто в мире не осталось никого, кроме них…

Но — ах, Господи, Диз, неужели ты не знала, что и теперь это не будет так просто?

— Тебе сюда нельзя, — спокойно сказал тот, чья самоуверенная рука посмела встать у нее на пути.

Диз смерила быстрым взглядом низенького плешивого монашка в фиолетовой рясе, с наглым спокойствием смотревшего ей в лицо. Его ладонь, упиравшаяся в тяжело вздымавшуюся грудь Диз, была твердой, как камень.

Она мгновенно прикинула свои шансы и, небрежно усмехнувшись, шагнула в сторону. Через миг ее меч со свистом рассек воздух. А еще через миг она лежала на земле лицом вниз, обезоруженная, с заломленной высоко за спину рукой, и всё та же тяжелая ладонь сжимала ее затылок, вдавливая лицом в грязь.

— Ты пришла убить, — по-прежнему спокойно проговорил друид у нее за спиной. — Тебе сюда нельзя.

Он отпустил ее. Диз перевернулась, села, задыхаясь, бросила взгляд туда, где несколько секунд назад видела Дэмьена. Поздно. Улица пуста, и впору усомниться, не было ли то, что она видела, плодом ее воображения.

Диз поднялась, морщась от снова разыгравшейся боли в раненом плече, повернулась к монаху, терпеливо ожидавшему ее дальнейших действий. Скользнула взглядом вокруг, пытаясь отыскать свой меч. Нашла, но с места не двинулась.

— Уйди с дороги, друид, — сказала она. — У меня здесь дело.

— У тебя может быть только одно дело, чтобы иметь право войти, — спокойно ответил тот. — Но у тебя такого дела никогда не будет. Поэтому уходи, пока можешь. Если ты еще раз попытаешься использовать силу, мне придется убить тебя.

Ей стало бы смешно от этих слов, если бы она только что не убедилась, что этот ублюдок справляется с ней, как с ребенком. Но всё равно… Убить ее? Чушь.

Ее нельзя убить.

— Он мне нужен, — с нажимом сказала она.

— Я это вижу.

— Отдайте его мне.

— Здесь ничто не дается даром. Он заплатил своей прежней душой за право получить новую. Что ты можешь дать мне за право распоряжаться его новой душой?

— Забирайте мою!

— Она мне не нужна.

Диз задохнулась от ярости, схватилась за несуществующую рукоятку меча.

— Впрочем, — спокойно произнес друид, — у тебя есть кое-что, чем ты могла бы заплатить за вход.

— Что?

Он масляно улыбнулся, сложил руки на объемном животе, благостно прищурился, но его глаза были ледяными.

— Твоя коса.

«А потом отрежешь косу», — сказала ей девочка в синем там, в ненастоящих воспоминаниях о ненастоящей жизни. А она тогда ответила: «Никогда».

Никогда.

Не так.

Ведь иначе все потеряет смысл.

— Нет.

— Тогда уходи. Пожалуйста. — Друид развел пухлыми ручками, то ли приглашающе, то ли растерянно. — Пока можешь.

Диз повернулась и пошла к пустому проему в стене. Она была оглушена, раздавлена, уничтожена. Она согласилась бы на всё, на всё, на всё — она отдала бы всю свою кровь до капли, всю свою душу до фибра, всю себя без остатка, но не косу. Нет, нет. Не так.

Шатаясь, Диз вышла в пасмурный темный Вейнтгейм. За ее спиной, всего в какой-то сотне футов, за всего лишь одной стеной, лежал ее враг, беспамятный, беспомощный, сжигаемой лихорадкой, ей оставалось лишь подойти и вонзить в него нож — не в сердце, нет, и даже не в легкое — в печень, медленно, сладостно, войти в него стальной плотью своей ненависти, войти, войти, войти…

Не такой ценой?

Любой ценой.

Когда Дэмьен открыл глаза, за окном было темно, В раму были вставлены витражные стекла, и он отстраненно отметил это, прежде чем понял, что находится в гораздо более комфортабельном помещении, чем раньше. Хотя, конечно, после недельного отдыха под открытым зимним небом любой сарай показался бы ему роскошными апартаментами. Хоть сквозняка нет. Э, да тут даже камин.

Дэмьен сел, слабо закашлялся, с удивлением отмечая, что в груди почти не дерет. Он прижал ладонь ко лбу. Кажется, холодный, хотя судить трудно. Сколько же времени прошло?.. Он помнил, как лежал под вейнтгеймским небом, как снег скапливался на его ресницах, как трудно стало их поднимать… Помнил, как жгло в груди и голове, помнил злость. Правда, не мог вспомнить, на кого и за что.

Теперь злости не было, боли тоже. Дэмьен встал, выпрямился, с наслаждением хрустнул онемевшими суставами, наклонился, выпрямился снова. Кажется, всё в порядке. Голова немного кружится… и страшно хочется есть, а так — всё отлично.