Ночная охотница - Осипов Сергей - Страница 39

Во-первых, тут были цыгане. Они обосновались в доме напротив, и Настя могла целый день наблюдать из окна за шумным круговоротом их повседневной жизни. Голосистые женщины в пестрых одеждах, неугомонные дети, немногочисленные мужчины, озабоченные какими-то глобальными проблемами; постоянно подъезжающие и отъезжающие машины, двигатели которых, казалось, страдали от запущенных простудных заболеваний; перемещаемые с места на место тюки и чемоданы… Все это было похоже на странный механизм, некогда приведенный в действие и с тех пор работающий изо дня в день, пусть все с большим скрипом. Наверное, у этого механизма имелся смысл, но постороннему понять его было сложно, оставалось только наблюдать за этим своеобразным секонд-хэнд-карнавалом, который был устроен не для зрителей со стороны, а для самих участников.

Во-вторых, тут были Другие.

Ночью, когда Иннокентий и Настя приехали в Прагу, повторилась та же самая история, что и по приезде в другие большие города: какие-то странные места, какие-то странные тени и странные разговоры, которые вел с тенями Иннокентий. В итоге они получили адрес. На подходе к дому Иннокентий повел себя необычно: он взял Настю за руку.

– Не смотри по сторонам, – тихо добавил он, когда они вошли в подъезд. – Просто иди вперед.

Потом они вошли в квартиру на третьем этаже, и первое, что сделал Иннокентий, – запер дверь на все имеющиеся замки. Наверное, Насте стоило заинтересоваться – что, как, почему? – но она слишком устала для расспросов; ей было достаточно крыши над головой, продавленного дивана и тонкой струйки воды из крана. Она умылась, сбросила ботинки и рухнула на диван, чтобы немедленно уснуть и тем самым избавиться от боли в мышцах ног, от ощущения тонкого слоя пыли, равномерно распределенного по всему ее телу от пальцев ног и до кончиков волос, от ощущения, что начатый в Лионее бег никогда не закончится….

Это сработало, и одиннадцать часов Настя проспала в абсолютном покое, лишенная тревог и неудобств.

Потом пришлось просыпаться.

При свете дня квартира выглядела не то чтобы ужасно, просто от ее вида моментально напрашивался вопрос: «А когда мы отсюда съедем?! Может быть, прямо сейчас, а?..»

Но это было бы слишком по-детски, слишком несерьезно, слишком не по-андерсоновски, что ли… Стоп, при чем тут Андерсоны? Правильно, они тут совершенно ни при чем. Они сами по себе, а Настя сама по себе. Уже целых четырнадцать дней.

Так что вместо «А когда мы отсюда?..» она произнесла сдержанно-иронично, показывая, что понимает все убожество обстановки, но достаточно сильна, чтобы вытерпеть и не такое:

– Ну, Иннокентий, это совсем не похоже на Лионею…

– Да уж, – согласился тот. – Обслуживание в номерах тут не предусмотрено, так что придется как-то самим добывать еду…

– Ладно. – Она с готовностью встала с дивана. – Пошли…

– Ты останешься тут. Я пойду один.

– Но…

– Закройся на все замки. Будут стучать – не отзывайся. Просто сиди и молчи.

– Ага, – механически согласилась Настя и снова села на диван. – А они, которые будут стучать, это кто?

– Мало ли кто, – уклончиво ответил Иннокентий.

– Ты меня не успокаиваешь, – сказала Настя. – Скажу даже больше: ты меня пугаешь.

– Испуг в небольших дозах бывает полезен, – авторитетно заявил Иннокентий. – Видишь ли, этот дом – Убежище. Здесь прячутся всякие типы, которым надо залечь на дно, затаиться…

– Вроде нас.

– Я бы так не сказал. Что значит – «вроде нас»? Нет никого «вроде нас», нет другой невесты наследного принца из рода Андерсонов, которая не захотела быть невестой и сбежала из дворца посреди официального приема… Ну и нет другого меня, это само собой.

– Когда ты сказал «которая не захотела быть невестой и сбежала…». Ты это так сказал, как будто имел в виду…

– Что?

– Что я дура.

– Немного.

– Ах вот оно как…

– Мы не об этом, Настя. Мы про наших соседей. Всякие типы, которым надо залечь на дно, затаиться, – это не беглые принцессы. Как правило, это беглые преступники. Разыскиваемые. Убийцы. Насильники. Грабители. Вот поэтому надо закрывать дверь. Поэтому тебе не стоит выходить из квартиры.

– Хорошенькое место ты подобрал…

– Ты не поняла. Они здесь не для того, чтобы убивать или грабить, они здесь прячутся. Устраивать шум – не в их интересах. Поэтому, пока мы тихо сидим в своей норе и никого не трогаем, нас тоже не тронут.

– Ты сам сказал, что кто-нибудь может ломиться в дверь. Если устраивать шум не в их интересах, тогда какого черта…

– Хорошо, если по соседству с тобой живет разумный убийца, который понимает свои интересы. Но с тобой рядом может поселиться и психопат. Он может забыть, что в его интересах, а что – нет.

– И последний вопрос, после которого я пойду вешаться. Наши соседи – люди?

– Я бы особенно на это не рассчитывал, – улыбнулся Иннокентий.

Ни в тот день, ни в другие дни никто не пытался вломиться в их квартиру, так что Настин страх перед соседями съежился и отполз в сторону; люди привыкают ко всему, и к монстрам за стенкой оказалось тоже возможно привыкнуть. Особенно когда их не видишь и не слышишь.

А вот когда слышишь…

Это было всего пару раз, но Насте хватило с лихвой. Первый раз это случилось поздним вечером, когда они с Иннокентием ужинали растворимой лапшой в картонных коробках. Денег у них не было, поэтому лапша имела криминальное происхождение – ее украл то ли сам Иннокентий, то ли кто-то из его пражских знакомых. Сам Иннокентий от добычи был не в восторге, а у Насти эта сомнительная пища вдруг вызвала чуть ли не слезы на глазах, потому что моментально вспомнилось университетское общежитие, какие-то полуночные посиделки, Монахова, Тушкан и еще многое из прошлой жизни, жизни до Дениса Андерсона….

Слезы высохли, а лапша встала комом в горле, когда этажом выше раздался этот звук: высокий, громкий, он словно вворачивался в уши холодным сверлом. Крик исходил явно от живого существа, но в то же время существа настолько нечеловеческого, что Настя со страхом уставилась на потолок, отделявший ее от кричащей твари; он казался слишком хрупкой преградой.

Потом наступила тишина. Иннокентий невозмутимо орудовал пластиковой вилкой.

– Что это было? – спросила Настя, проглотив наконец лапшу.

– Крик.

– И кто бы это мог быть?

– Кто-то, у кого сегодня не слишком хорошее настроение. Хочешь, чтобы я пошел по квартирам выяснять, кто именно орал? Ни за что.

– Боишься? Но ты же бессмертный.

– И что с того? Бессмертные тоже не любят общаться с психопатами, которые орут по ночам. Бессмертные, – заключил Иннокентий, – они тоже люди. В некотором смысле.

Во второй раз это случилось днем. Настя сидела дома одна, делать было нечего, и она просто тонула в безделье, тоскливо глядя на выцветшие обои на противоположной стене и слушая, как за окном перекрикиваются неугомонные цыгане. Солнечные лучи играючи пробивались сквозь желтенькую тряпочку, игравшую роль занавески, и напоминали, что вообще-то уже май, самая что ни на есть настоящая весна, время если уж не любовного безумия, то уж по крайней мере предчувствия чего-то подобного. По Настиным же ощущениям, это было время потерянности и пыли, которую майское солнце высвечивало с медицинской откровенностью во всех углах квартиры. Никаких предчувствий. Никаких…

Тут за дверью что-то громыхнуло. Насте показалось, что стукнули в их дверь, но потом звук повторился, и стало ясно, что это исходит от соприкосновения пола с чем-то металлическим. Как если бы кто-то волок громоздкий сейф. Настя подошла к двери и прислушалась. То, что она услышала, ей не понравилось. Гулкие металлические звуки повторялись с такой периодичностью, как если бы это были шаги некоего медленного тяжелого существа, которое с каждым шагом по-старчески вздыхало, и вздохи эти походили на звук усталой циркулярной пилы.

Другие – так называла Настя своих соседей, потому что они и вправду были другими.

Как их называли цыгане, Настя не знала; но что цыгане определенно были в курсе особенностей соседнего с ними дома – сомнений не вызывало. Однажды Настя сама видела, как тощий цыганенок в двух рубашках, надетых одна на другую, вприпрыжку направился в сторону Настиных окон. Не проделал он и десяти шагов, как цыганка с перепуганным лицом – мать, сестра, бабушка? – догнала его, резко дернула за плечо и влепила затрещину, тараторя при этом какие-то яростные ругательства, окрашенные очевидным страхом. Она утащила ребенка назад, утащила его от страшного дома, где обитали Другие.