Большое гнездо - Зорин Эдуард Павлович - Страница 65

Было ему страшно, когда вязали его в Галиче во Владимировом тереме, страшно было, когда везли, измывались по пути дружинники, страшно было, когда вводили, связанного, в сени к Роману, но едва переступил он знакомый порог, едва огляделся, едва увидел князя — и сгинул страх, заледенело сердце, отошла постыдная слабость.

— Правды не утаишь, боярин, — сказал Роман.

Твердислав отвечал спокойно:

— Той же мерой мерь, княже, и тебе воздастся.

— Грозишь?

— Думаю... Думы моей городьбой не обгородишь, княже.

Глаза Романа сузились, руки впились в подлокотники стольца. Подавшись вперед, шипел зло князь:

— Скоро, скоро свидишься, Твердислав, со своими дружками. Ждут они тебя давно — знать, соскучились. Про измену твою мне ведомо.

— А коли ведомо, пошто душу мытаришь, княже?..

— Дерзишь, боярин. А про милости мои забыл. И собака на того не лает, чей хлеб ест.

Ничего не ответил на это князю Твердислав. Не порадовал он Романа, не унизился перед ним, не стал просить пощады. И жалел уж о том, что елозил перед Владимиром — у слабого искал защиты. Кому-кому, а ему-то ведомы были задумки своего князя: не долго стоять Галичу в одиночестве на Червонной Руси — не привык Роман отступаться от задуманного и о содеянном никогда не жалел.

— Вижу, боярин, доносили мне не зря, — сказал Роман, вставая, — закоснел ты в коварстве своем.

И кликнул людей, и схватили они боярина, увели во двор. Вышел князь на гульбище. И на глазах у него смахнули Твердиславу голову...

Страшную тризну справлял Роман по своему любимому боярину. Пил меды, не хмелея. Три дня во хмельном угаре бушевала дружина, а на боярском дворе оплакивала Твердислава безутешная вдова.

Наблюдая неумное буйство мужа своего, даже терпеливая и безропотная Рюриковна всплакнула, пожаловалась привезенной из Киева мамке:

— Скажи, мамка, что случилось с Романом?

— Успокойся, княгинюшка, — стала утешать ее старуха. — Нет в том великой беды. Отшумит гроза — снова станет ясная погода.

— Не любит меня князь.

— Про то тебе лучше знать. А только сдается мне, что скоро перебесится Роман, тогда и вспомнит про свою ладу.

— Не вспомнит.

— Пала вражда между батюшкой твоим и нашим князем. Да только у них как? Нынче враждуют — завтра вместе пьют, клятву дают в нерушимой дружбе. Выкинь дурное из головы...

Лицо у мамки доброе, мягкое, седые волосы расчесаны на прямой пробор; руки у мамки маленькие, ласковые — гладят княгинино покатое плечико.

Нет, не успокоить ей Рюриковны. Сидит княгиня у окна, а недобрая дума точит сердце. Доверчивая она — любит Романа своего, любит и пугается. Чудится ей недоброе, солнышко весеннее ей не в радость.

— Ах ты, господи, — всплеснула руками озабоченная старуха. — Да что ж это такое тебе загрезилось? Нечто свет белый не мил?..

Хлопнула дверь, мамка вздрогнула, отпрянула от княгини. Роман стоял на пороге, пригнувшись под низкой притолокой, смотрел недоверчиво и зло.

— Иди вон, старая, — шикнул он на старуху. У Рюриковны лицо пошло темными пятнами.

Выскочила мамка из ложницы. Роман сел на лавку, дышал тяжело, глядел на жену чужими глазами.

— Все неймется тебе? — спросил отчужденно.

— Да чему радоваться-то? — беспомощно пролепетала княгиня.

— Окружила себя киянами — упрекнул ее князь. — Куда ни ступлю — всюду народ чужой... Ну, чего в рев-то пустилась?

— Бросил ты меня, — размазывала Рюриковна по лицу обильные слезы.

— Эко бабьи разговоры, — усмехнулся Роман. — А того не зришь, как плетут вокруг мужа твоего частые сети...

— Почто пришел?

— Сон мне нехороший привиделся.

Роман помедлил, внимательно разглядывая жену. Поблекла, но еще хороша. Неужто и на нее наговор?.. Больно кольнуло в груди.

С вечера был у него тысяцкий Рагуил. Долго мямлил, шарил по Романову лицу глазами. Князь нетерпеливо сказал:

— Вижу, с плохой вестью пожаловал...

— Не ведаю, с какого краю и подступиться, княже, — пробормотал тысяцкий.

— С конца начинай. После, ежели спрошу, остальное доскажешь.

— Видел я вчера человечка на твоем дворе...

— Много людей у нас повсюду толкается, — поморщился Роман. — Короче сказывай.

— Признал я его...

— Ну?

— Из Киева человечек. А тебе, как смекнул я, он не сказался.

— Не было у меня гонцов от Рюрика, — подтвердил князь.

— Вот и подумал я: что ищет Рюрик на Волыни? Ежели не к тебе, княже, прибыл гонец, значит, ко княгине.

— Эко удивил!

— Погоди, княже. Выслушай до конца, — Рагуил, отвернувшись, покашлял. — А выслушав, сам решишь, казнить меня или миловать... Только не утерпел я о ту пору.

Проследил за киянином. И верно — ко княгине прибыл он, был в горнице с нею вдвоем. О чем говорили, не ведаю. Одно только скажу — неспроста затянулась у них беседа...

Дурная кровь ударила Роману в голову. Быстро он загорался, да не быстро отходил.

— Ну, гляди, — пригрозил князь Рагуилу. — За свои слова ты в ответе.

— Все правда, истинный крест, — побожился тысяцкий.

О недобром сне Роман Рюриковне для красного словца прибавил. Сам же его и выдумал и, рассказывая, глаз не спускал с меняющегося лица жены:

— Будто возвращаюсь я от ляхов. Устал дюже. Да и дружинники едва держатся в седлах. Ищем ночлега, а вокруг ни души. Так-то, рыская, набрели в лесу на волхва. Сидит на пеньке, борода длинная, седая. И так выходит, что поджидает он нас. А сам в сторону глядит, клюкою тычет в муравейник. Подступился я к нему с вопросом: заплутали, мол, мы, где бы переночевать? Ухмыльнулся волхв и тако мне говорит: «О том ли печалуешься, князь? Ищешь в лесу ночлега, а дома ждут тебя худые вести. Поспешай, покуда не опоздал...». Эк что выдумал! — хохотнул Роман.

И тут же продолжал:

— И еще сказал мне волхв: «Чужие люди озоруют в твоем тереме, пьют твои меды, поносят тебя за твою доброту...»

Ослабела Рюриковна под настойчивым взглядом мужа, едва чувств не лишилась.

— Да что с тобою, княгинюшка? — будто удивился Роман. И так подумал: «Нет, не обманул Рагуил».

— Прости меня, князь! — едва слышно проговорила Рюриковна. — Виновата я пред тобой. Вещий твой сон в руку.

— О чем ты?

— Был у меня человек от батюшки. И ныне он здесь, — призналась Рюриковна.

— Уж не ослышался ли я? — сказал Роман. — Что ты такое сказываешь?

— Сама хотела во всем признаться, да ты опередил. Явился ко мне человек с батюшкиной печатью нежданно-негаданно — оробела я... Приветливые речи говорил. А пуще всего, в разговоре-то, жалел, что дружбу завел ты с черниговцами, давними батюшкиными недругами.

— Так и говорил? — насторожился Роман.

— Да что меня пытать? — отвечала Рюриковна. — Побеседуй с ним сам, княже.

Кликнули гонца. Недолго пришлось его ждать. Явился на зов сразу, будто за дверью стоял.

— Ты выйди-ко, — ласково попросил Роман жену.

Гонец понравился князю. Молод, статен, лицом открыт. Ни страха, ни смущенья не приметил во взоре его Роман.

— Как звать тебя?

— Кокором кличут, — живо отвечал гонец.

— Почто прибыл на Волынь, а мне не объявился? — нахмурился князь.

У Кокора ни единый мускул на лице не дрогнул. Отвечал все так же ясно и улыбчиво:

— Пировал ты, княже. А к Рюриковне была у меня грамотка от киевского князя.

— Нынче рад ли встрече?

— Затем и скакал...

— Ишь ты какой увертливый, — покачал Роман головой. — Ну так сказывай, с чем прибыл от Рюрика.

— Все-то враз не скажешь.

— Здоров ли князь?

— Здоров. Того же и тебе желает.

«Юлит все вокруг да около»,— подумал Роман. Но глаза Кокора были по-прежнему непроницаемы.

Думу Рюрикову давно разгадал Роман. Не понравилось тестю, что обещал он черниговскому князю старшинство и Киев. Хотел он припугнуть Рюрика, но посеял еще большую рознь. Кому не лестно сесть на высокий стол? Только не Роману. У себя на Волыни он — хозяин, как во Владимире — Всеволод...