Большое гнездо - Зорин Эдуард Павлович - Страница 59

Приехали к монастырю. Ворота на запоре. За стенами — покой и благолепие.

Свесившись с седла, Веселица постучал в доски черенком плети. Открылась оконница:

— Чего тебе?

У бабы бородавки на желтом лице, глаза испуганные.

— Куды ломишься? Ступай отсюдова! — пропищала она и тут же исчезла. Зря колотил Веселица в доски — никто больше не показывался в оконнице.

— Вот видишь, — сказали ему, смеясь, дружинники.— Нечего было круга давать. Сидели бы сейчас посиживали в городе, сладким медком баловались.

Так и уехали они ни с чем.

А баба, согнувшись пополам, стояла перед игуменьей ни жива ни мертва.

— Ей-ей, не обозналась я, матушка. Он это, как есть он это и был!

— Поди, глупая, проспись, — отвечала Досифея, хмурясь. — Неча было от молитвы меня отрывать.

Выслушав игуменью, и вправду усумнилась баба: мало ли молодцев носит нечистая вокруг монастыря! Может, водицы хотели испить. А может, с делом каким прискакали из города.

— Ступай спроси, чего им надобно, — сказала Досифея.

Но, когда баба вернулась и снова выглянула в оконницу, перед воротами уже никого не было.

3

Озаботил Звездан Одноока, совсем чужим стал после возвращения из Новгорода. Был и сам Одноок в молодости горяч и нетерпим, но и до женитьбы и после жил по заведенному дедами порядку. Князя не хулил и милостью его кормился.

«Надо невесту сыну сыскать», — решил он и в решении своем утвердился с такою крепостью, что в тот же вечер, как только подумал об этом, тут же и отправился к соседу своему боярину Конобею. Была у Конобея дочь на выданье — не красавица, но девка приятная и рассудительная.

Давно не хаживал Одноок по гостям, да никто его в гости к себе и не звал. Побаивались Одноока во Владимире — как бы ненароком не растряс чужой мошны загребущий сосед. У всех еще на памяти свежо было, как вытянул он у боярина Кошки богатое угодье за Уводью.

Но Конобею и самому пальца в рот не клади: увертливый был боярин и кормился не с одних только своих земель — купцы были первые люди на его дворе, а как уж он с ними дела вел, про то только догадки строили, а толком никто ничего не знал.

В самое время приехал Одноок к своему соседу. Еще на улице заприметил он возле его Терема большое движение, а только распахнули перед ним ворота, он так и ахнул от удивленья — возку его не только встать, но и въехать было некуда во двор. Куда ни глянь — повсюду телеги и кони, люди суетятся, у заборов и житниц прямо на подтекшем снегу свалены кучами тюки и бочки. А еще поразили Одноока верблюды — кони не кони, коровы не коровы: стоят, гордо задрав длинные морды, желтыми зубами медленно перетирают жвачку. У боярского всхода на корточках сидят незнакомые люди — длинноухие лисьи шапки скрывают пол-лица, глаза у них узкие, припухшие, широкие скулы обрамлены реденькими бородками. Улыбки на тонких губах.

— Дорогу боярину, дорогу! — кричал возница, размахивая над головой кнутом.

Не сразу пробился возок ко всходу. Остановился у самой нижней приступочки. Узкоглазые людишки шарахнулись в стороны, загалдели что-то по-своему.

По лесенке к возку скатился Конобев тиун: одна рука на отлете, другую протянул боярину, помогая выбраться из.возка.

— Рад, рад видеть тебя, Одноок, — сказал Конобей, здороваясь с соседом своим в обнимку.

В тереме было жарко, на слюдяных окнах плавилась ночная изморозь. У стола сидел незнакомый человек, глядел на Одноока со вниманием. В узких глазах — тоска бесконечных дорог, на широких скулах — бронзовая печать нездешнего загара. Рядом помятый старикашка, склоняясь к незнакомцу ухом, ловит его быстрое лопотанье.

— Сказывает, прибыл он из Чаньваня, — переводил старичок, напрягая мысли и услужливо заглядывая в глаза Конобея. — А еще сказывает, что шел он сюда целых десять лун...

— Что-что? — перебил старика Конобей.

Незнакомец быстро закивал головой, промычал что-то и растопырил перед собой пальцы обеих рук.

— Десять лун, — повторил толмач.

— Ага, — догадался Конобей и сел на перекидную скамью перед столом. Одноок сел рядом.

Незнакомец рассказывал, а толмач переводил:

— Далеко на север, на юг, на запад и на восток раскинулась Поднебесная. С одной стороны берега ее омывает великий океан, с другой сторожат Снеговые горы — Сюэ-Шань. Голубые горы — Цин-Лин — и Небесные — Тянь-Шань — величайшие в мире. Обойдя полмира, я не встречал на своем пути ничего более величественного и прекрасного. Недаром пять вершин У-Тай-Шаня глубоко чтятся в Поднебесной и собирают у своего подножья жаждущих приобщиться к верховному духу паломников. В Поднебесной — самое большое в мире Сухое море — Хань-Хай и самые многоводные реки — Цзян и Хэ. Народ, живущий по их берегам, занимается земледелием, разводит скот и собирает многочисленные плоды. В разные концы земли протянулись дороги, ведущие из Поднебесной...

Рассказывая, незнакомец покачивался на лавке, полуприкрыв глаза. Но, чем дальше он говорил, тем грустнее становилась его речь:

— Великие боги разгневались на мою страну. Невиданный народ появился на севере от ее границ. Он кочует со стадами по бескрайним степям, и его бесчисленное множество. Испокон веков через Су-Чжоу и Туен-Хуанга лежали торговые пути на Памир, в Индию, в Хорезм и на солнечный закат. И деды мои, и отцы ходили по этим тропам. Они тоже были купцами, и никто, страшась Поднебесной, не смел подымать на них алчной руки... Все изменилось после смерти бесстрашного императора Гао Цзуна.

Великий Шелковый путь стал небезопасен для купцов. С большими предосторожностями пробираемся мы ныне через степь. Жители бегут из городов, спасая свой скарб и детей. Кочевники коварны и беспощадны... Они жадны, скупы и свирепы. Они убивают людей, как скот. Главное богатство их состоит в конях, верблюдах, овцах и быках. Они верят в единого бога, но не молятся ему, а приносят ему жертвы, ибо верят, что он охраняет и умножает их и без того бесчисленные стада...

— Рассказ твой страшен, — сказал, выслушав купца, Конобей, — но скажи нам, как зовут этот удивительный народ?

— Мы называем его мэн-гу ,— сказал купец, — а еще мен-гули и мэн-ва. Сами же они зовут себя монголами. Наши мудрецы считают, что они — потомки хун-ну и дун-ху.

Без торговых людишек оглохла бы земля.

— Экие чудеса творятся на белом свете, — удивлялся, слушая купца, Конобей. — Кажется, вот он, рядом, земной окоем. А попробуй приблизиться к нему — и дальше отступит черта. И еще дальше, и еще... Где же тогда самый край?

— Всё это сказки, — промолвил Одноок. — Не верь купцу, Конобей. Встречался я и ране с людишками из Чаньваня, а про такое не слыхивал.

И стали они, отпустив неурочного гостя, обговаривать свои дела. Но что-то плохо клеилась у них беседа. Нет-нет да и взглядывал Конобей в окно с тревогой во взгляде.

— Вона как расшевелил тебя купец, — улыбался Одноок беззаботно, — да тебе-то к чему лишние хлопоты? Али мало на Руси своих забот?.. Десять лун добирался узкоглазый до Владимира, а наши враги под боком.

— А ведь и верно, — согласился с ним Конобей, — чего печалиться по-пустому?

— Да и всей печали все равно не избыть. Сколь ни живу на свете, а всегда у соседа беда. Всех досыта не накормишь, каждому мил не будешь... Выставляй, Конобей, на стол меды — пришел я к тебе вместе думу думать.

Только тут разглядел Конобей, что и впрямь Одноок не такой, как всегда: и платно на нем новое, и сапоги; борода на две стороны расчесана частым гребешком.

И все-таки невдомек Конобею, что у соседа для главного разговора припасено.

А припасено было у Одноока такое, что едва отворил он уста, как тут же забыл Конобей про чужедального купца и свои тревоги.

— Сказывай-ко, Одноок, не спеша, да всё по порядку, — обратился весь во внимание Конобей.

— Да что еще сказывать-то? Всё, почитай, сказано.