Большое гнездо - Зорин Эдуард Павлович - Страница 38

Шел Веселица, не глядя по сторонам. У Медных ворот увязались за ним ребятишки. Поначалу дразнили незлобно, дергали за штаны, потом принялись кидать в него комья мерзлой земли.

— Весел Веселица, да рожа невесела! — кричали они, сбиваясь в озорную толпу.

Взрослые выходили из ворот — иные отгоняли ребятишек, другие тоже скалили зубы.

— Принесло его нам на лихо.

— Куды только посадник глядит?!

Бабы жалились:

— Не трожьте убогого.

Мужики со знанием говорили:

— Не убогой он, без понятия. Глупо рожено — не научишь...

Вдруг будто споткнулся Веселица. Поднял затуманенный взгляд и увидел, что стоит перед бывшей своей избой. На крыше — те же петухи, оконца облачены в кружевные наличники. Перед воротами стоит возок, одна к одной — белые лошади украшены нарядной сбруей. Выводят отроки красну девицу в высоком кокошнике, придерживают ее под локотки.

Ах ты, господи, ведь привидится же такое! И не красну девицу вовсе подсаживают в возок отроки, а боярина Одноока. Кланяются ему низко, ноги, обутые в мягкие сапоги, бережно упутывают ласковым мехом.

Тут-то и глянул боярин на убогого, вытаращил глазищи, разинул, набравши воздуха, рот, заорал:

— Гони!..

Взяли кони с места, понесли возок по разбитой дороге, ударили его задом в плетень, выровняли бег и скрылись за поворотом.

Веселица задрожал, кинулся вслед. Ребятишки веселой гурьбой бежали с ним рядом. Улица наполнилась беспокойной суетой и криками:

— Лови!

— Держи!

— Хватай вора!..

Шла навстречу монашка, испуганно крестясь, попятилась с дороги.

— Помогай вам бог, люди добрые, — обратилась она к бабам. — Не скажете ли почто шум?

— Здрава будь, Феодора,— отвечали ей бабы. — Нанесло на нас опять Веселицу. Сколь дён не показывался — думали, сгиб. Ан нет. Сызнова грозится Однооку...

— Чего грозится-то? — удивилась монашка.

— Аль не слыхала?

— Наше дело — богу молиться, — скромно отвечала Феодора.

— Пустил его Одноок по миру, все богатство отобрал, избу тож — вот эту самую... Да ты не печалуйся, матушка: сам Веселица всему виной и причиной. Жил неправедно, вот его господь и покарал... Одно слово, убогой он.

— Убогих бог любит, — сказала Феодора. — А мальцы ваши убогим помыкают.

— Неразумны ишшо, вот и скалятся...

Ребятишки наседали на Веселицу со всех сторон, со смехом валили на землю. Он отбивался от них, как мог.

На помощь мальцам поспешили замешкавшиеся было у вррот отроки. Отшвырнули ребятишек, прижали Веселицу к плетню. Стали размахивать кулаками.

Бабы запричитали в голос, Принялись стыдить своих мужиков:

— А вы что рты разинули?

— Убого бьют — вам все нипочем.

— Нынче Веселицу — завтра за вас прймутся. И так житья никакого от них не стало...

Мужики поначалу пересмеивались, отмахивались от надоедливых баб. Но, когда отроки сбили Веселицу наземь и взялись пинать лежащего ногами, забеспокоились:

— А и впрямь, доколь боярским прихвостням человека страмить?

— Эй вы, волки гривастые, будя вам колотить Веселицу!..

Отроки не слушали мужиков, занятые привычным делом. Кряхтели, посапывали, с удовольствием приговаривали:

— Будя тебе боярина нашего поносить.

— Раз проучили — проучим ишшо!..

Мужики загалдели, нестройно двинулись по улице.

— Кому сказано, оставьте убогого! — послышались смелые голоса.

— Ступайте, мужики, по избам, — дерзко отвечали отроки. — Не то и вам перепадет.

— Эко разохотились! — из толпы вывернулся кряжистый парень, с незлобивой улыбкой на бледном лице выдернул из плетня липовый кол.

— А ну, помогай, кто смел! — крикнул задиристо, и весело. Размахнулся, огрел ближайшего отрока по ягодицам.

— Так его! — подначивали бабы.

— Бог в помочь! — закричали мужики и, поплевав на ладони, принялись расшвыривать и бить по загривкам боярских приспешников.

Потасовка перерастала в драку. Про Веселицу забыли. Вспоминали всяк про свои обиды:

— Это тебе, сивый мерин, за Агапку!

— А это — должок за порушенные борти!..

— За боярского кобеля. Покусал прошлым летом мово Ковдюшку...

— А вот получай за клин, что прирезал Одноок к своему огороду!.. Мой клин, моя земля!..

Наваляли отрокам на долгую память, загнали во вдор, еще издевались под воротами:

— Сопляки желторотые!..

— Псы шелудивые!..

Тем временем, отделясь от толпы, Феодора уговаривала харкающего кровью Веселицу:

— Ты о меня обопрись, миленький... Ну-ко.

Веселица бормотал в беспамятстве:

— Убивцы, звери лютые... Ко князю пойду, ко князю...

— Ко князю? — усмехнулась Феодора. — Князь тя рассудит...

— Князь рассудит...

— Мужика мово рассудил...

— Да ты кто такая? Откудова взялась? — подозрительно воззрился на нее Веселица отекшим глазом.

— Не видишь, что ль? Черница я. Феодора...

— То-то что черница. Не твое это дело — мирское. Почто встряла? Пущай бьют... Пущай...

Терпеливо снося упреки, Феодора подталкивала Веселицу в спину, свернув за угол, вынула из холщовой сумы тряпицу:

— Ha-ко, лицо утри.

Стих Веселица, покорно вытер лицо, поплелся, прихрамывая, с ней рядом. Слово за слово, пока дошли до Медных ворот, Феодора узнала про него почти всё.

Страж у ворот, улыбаясь, окликнул монашку:

— Помогай бог, сестра Феодора!

— Дай бог и тебе счастья, — отвечала монашка.

Стражу наскучило без дела. День ото дня — всё одно и то же. Прислонив копье к стене, он сидел на скамеечке, расставив ноги рогатиной, грелся на солнышке, довольно жмурился.

— А ты куды, Веселица, путь наладил? — спросил воротник.

— На Кудыкину гору, — отвечал Веселица.

— А далеко ли гора-то? — скучая, переспросил воротник.

— Отселева не видать. Отчепись ты!..

Откинув голову, воротник зашелся неслышным смехом — над открытым вырезом суконвика прыгал обросший седыми волосами кадык.

— Шутник ты, Веселица, — сказал он, вытирая согнутым пальцем выступившие на глазах слезы. — А синяк у тебя откудова?

— Однооковы псы наваляли...

— Неуемен ты, Веселица.

— За правду завсегда наваляют...

— Суд людской — не божий. Бог — милостив.

Из-за ворот вылетела навстречу Веселице с Феодорой стайка ворон. Над Лыбедью сумеречно виднелись перелески. Темнело. Сиверко гнал на город сбитые над полями в лохматые кучи облака.

2

Из печи выносило струистый дымок, потрескивала береста. Теремок, вертя хвостом, стоял возле лавки и тыкал в щеку Веселицы холодным влажным носом.

— Ну, чего тебе? — сказал Веселица, все еще пребывая в спокойной дреме и не приподымая головы. Пес взвизгнул и присел на задних лапах. У него были смиренные, как у хозяина, глаза, в приоткрытой пасти мотался красный язык.

Веселица нехотя встал, напялил на плечи влажную одежду и вышел за тоненько скрипнувшую дверь.

Мисаил рубил дрова. Повесив на сучок однорядку, он стоял посреди припорошенной снегом поляны в застиранной нательной рубахе, заносил топор над лесиной и, с силой опуская его, громко выдыхал.

— Дай-ко мне, — попросил топор Веселица.

— Богу наперед помолись, — буркнул Мисаил, не глядя.

Веселица потоптался неловко, с виной в голосе промямлил:

— Не серчай, отче.

Мисаил продолжал молча рубить дрова.

— Крепок ты, — польстил смиреннику Веселица. — Силушка из тебя так и прет...

Мисаил опустил топор.

— Ну что пялишься? — спросил хоть и грубовато, но с потаенной добротой.

— Поразмяться бы...

— Ну-ко, — протянул Мисаил топор. — Передохну покуда.

Снял однорядку с сучка, набросил на плечи. Веселица обрадованно схватил топор, непутево зачастил легкими ударами. Лесина была тугая и влажная, топор отскакивал от нее, разбрасывая мелкую щепу.

— Слаб ты ишшо, — говорил Мисаил, стоя рядом. — Сока ишшо не набрал. А туды ж петушишься. Почто в город зачастил?