Огненное порубежье - Зорин Эдуард Павлович - Страница 67

На дне иссушенной знойными ветрами балки его отыскал Зоря. Он сидел над князем, долго уговаривал его, а потом кликнул старуху.

Теперь, во мраке ночи, поглотившей чужую и безрадостную степь, она уже не казалась такой страшной, как у подернутого пеплом, умирающего костра. Сидя на коленях перед князем, старуха покачивалась из стороны в сторону и монотонным речитативом, похожим на песню, сказывала ему о своей жизни.

Подле самого Донца в небольшом селе выросла она в семье холопа, простого ратая, и с раннего детства помнила только пашню, старую избу с перекошенными углами, да огороды с капустными грядками, в которых копалась, едва только научилась ходить. Большая была у них семья, много было детей, да всех прибирала смерть еще в младенческие годы. Ее же бог миловал, пережила она и черный мор, и голод, а когда подросла, пришли в их края половцы.

— Привел их черниговский князь. И не было им числа. Прошли они по полям, не оставив ни травинки, сожгли деревню, мужиков изрубили, женщин постарше — тоже, а молодых увели в полон.

Не впервые уж слышал Юрий скорбные повести о половецкой неволе, много несчастья принесли кочевники Русской земле — кровью обливались южные степи, слезами вдов и матерей орошались скудные всходы.

Слушая рассказ старухи, Зоря дивился:

— На что уж булгары злы, а половцы хуже бешеной собаки... Сколько же годов тебе, баушка?

— Да какая же я тебе баушка, милок?— отвечала она, утирая концом платка слезящиеся глаза.— Моложе я тебя, добрый молодец, и состарили меня не годы, а беда.

Не поверил ей Зоря:

— Да нешто беда оставляет такие зарубки?

— А вот послушай-ка ты меня, тогда и поймешь,— отвечала старуха.— Молодая-то была я ладная да красивая. Мужики за меня на селе сватались, не раз, бывало, выходили на кулачки. А любила я только одного — гончара Вахоту. Совсем уж сосватал он меня, уж про свадьбу все разговоры вели, свадьбе бы вскорости и быть, да нагрянули поганые. Схватили меня, потащили на огороды, хотели изнасильничать, а Вахота о ту пору в ложбинке прятался. Ему бы так и сидеть, да где там!.. Как увидел он, что волокут меня трое половцев, выскочил из ложбинки с топором, одного-то сразу же порушил, а двое других, знать, ловчее его оказались. Скрутили, привязали за ноги да за руки к двум березкам да так его, сердечного, на части и разорвали...

— Так и разорвали?!— вскинулся Зоря.

— Своими глазоньками видела. Да еще потешались. Да еще баб согнали, чтобы глядели...

Нелегко рассказывать ей о пережитом, горькая волна подымалась черной памятью. Все сберегла, хоть и терзали ее в неволе, хоть и били за то, что родной речи не позабыла, что непокорничала, что бежать хотела, хоть и не бежала.

— Не одна я у них из наших. Повезет тебя Кончак в загон, будет хвастаться рабынями. Ты — князь, тебя он не тронет,— говорила она с тихим укором.

Бледнели звезды на светлеющем небе, от степи тянул полынный ветерок. Далеко в стойбище прокричала ослица.

— Пора уж мне,— сказала старуха и встала.— А то вчерась гляжу: едут вроде наши. Отколь, думаю, взялись? Нешто побили поганых?

И, помолчав, добавила:

— Несчастные вы... Что же родину-то бросили? Какая кручинушка вас сюда завела?

— Беда за всеми по пятам ходит,— сказал Юрий.

Зоря еще больше разжалобил князя.

— О том кукушка и кукует, что своего гнезда нет, — сказал он, провожая удаляющуюся старуху взглядом.

Юрий с горечью подумал, что время идет, не день минует и не два, и разбредется его дружина, останется он один как перст. И Зоря уйдет, вон какая у него в глазах тоска. Разве такого богатыря в половецком безделье удержишь?

Зоря будто читал его мысли:

— Потянет нас Кончак за собой, князь. Нахлебники ему не нужны. Поведет он нас со своими половцами али на Киев, али на Переяславль. Что же мы — русский против русского за половецкого идола меч подымем?

— О чем ты говоришь?— удивился Юрий, холодея от его слов.

Зоря промолчал, устремив взгляд на расстилавшуюся над степью рассветную полосу.

Первая ночь в чужедалье. Тряхнув отяжелевшей головой, Юрий встал; переступая, словно по сыпучему песку, наклонившись, зашагал к кочевью.

2

— Князю Юрию Андреевичу низкий поклон,— сказал, входя в шатер, крупный детина с разноцветными глазами и шрамами на лице. Правого пол-уха нет, в левом болтается серьга.

Все еще лежа и не скинув с себя тяжелый сон, князь приподнялся на локте.

— А ты кто таков?— спросил он без удивления, потому как удивляться в степи уже успел разучиться.

— Житобуд я, бывший Святославов тысяцкий. Как же не признал, отец мой родной?

— Теперь признал,— кивнул Юрий; вставая, добавил: — Щедро наградил тебя за собачью твою службу Святослав. Ныне Кончаку зад лижешь?

Житобуд побледнел, дрогнула в ухе золотая серьга, голубой глаз потемнел, зеленый налился кровью.

— Не затем послан я, князь, чтобы ссору заводить. Кличет тебя к себе хан.

— Скажи, буду,— сухо ответил Юрий и подождал, пока Житобуд выйдет из шатра.

«Вона как всех нас у врагов наших судьба свела. И Роман где-то рыщет бездольным волком по степи, — подумал он, натягивая на себя кафтан.— Хан нетерпелив. Прав Зоря: не сегодня, так завтра натравит нас на своих же собратьев. А сам, как шакал, пойдет по пятам — подбирать добычу. Кус мяса себе — кость нам.

Перепоясав кафтан тканным золотыми нитями поясом, нацепив меч, подаренный еще отцом — широкий, с крестообразной ручкой, украшенной зелеными и голубыми камешками, он вышел на улицу: да полно, улицы-то здесь отродясь не бывало. Не было ни привычных частоколов, ни изб, ни огородов за плетнями, ни лесов, ни перелесков — была только ровная степь да раскинутые по большому ее пространству войлочные юрты половцев. Среди юрт, задрав оглобли, на которых сушилось белье, стояли повозки с огромными колесами, между повозок сновали грязные ребятишки.

Зоря уже поджидал князя, улыбаясь, поклонился ему.

— Как спалось, княже?— встретил он его обычным вопросом.

— Спасибо на добром слове, Зоря,— ответил князь.

Дружина была в сборе. Когда еще только прибыли к половцам, Юрий дал Неше наказ, чтобы вои не ленились, чтобы и на чужбине помнили про свое ратное мастерство. Вот и сейчас они скакали по полю, размахивая мечами, стреляли из луков в расставленные неподалеку от юрт красные щиты. Половецкие конники, наблюдавшие издалека за их упражнениями, улыбались и делали замечания на своем гортанном языке. Русские вои вызывали их на единоборство:

— Неча рты разевать. Чай, нас не переплюнете!

— Эк со стороны-то все складно получается.

— Бой отвагу любит.

Юрий поморщился, обращаясь к Неше, недовольно сказал:

— Зря задираются вои, не у себя дома.

— Пусть знают наших!— широко улыбнулся Неша.

— Ишшо в драку полезут.

— На кулачки-то?!— удивился Неша.

— Кабы так,— отмахнулся от него Юрий,—Ты вот что, ты скажи-ко воям, чтобы ни-ни. Пущай в щиты мечут стрелы, а в драку не вступать...

— Не дети малые.

— Хуже детей,— оборвал его Юрий,— Нынче у всех здесь вот наболело,— он показал рукой на грудь.— Одно слово — чужбина.

— Да не казнись ты, князь,— успокоил его Неша. — Не по своей воле подзадержались мы у половцев. Образумится Всеволод — воротит назад. Жди со дня на день гонца.

— Ишь ты прыткий какой,— прищурился Юрий.— Плохо дядьку моего знаешь.

— Тебе виднее,— неохотно согласился Неша.— Дозволь идти к воям?

В голосе его послышалась обида.

— Ступай,— разрешил князь.

Придерживая рукой задевающий за ногу меч, широко шагая, Юрий поднялся на изголовье холма, к ханскому шатру. Два свирепого вида половца у входа перегородили было ему дорогу, но из шатра послышался повелительный голос, и они тотчас же расступились.

Юрий откинул полог, согнулся и вошел. Со света в шатре было сумрачно, князь не сразу разглядел сидящего на ковре хана.