Правила охоты - О'Рейли Виктор - Страница 70

Председатель Японского финансового института, которого встречал Китано, протолкался сквозь толпу в сопровождении водителя. Вне всякого сомнения, он ожидал, что одно из высших должностных лиц “Намака Корпорейшн” узнает его первым, засвидетельствует почтение глубоким поклоном и выразит удовольствие в связи с его прибытием. Это был необходимый минимум, на который он мог твердо рассчитывать.

Вместо этого Китано, даже после того как водитель уважительно напомнил ему о цели его пребывания в аэропорту, уставился куда-то в противоположный конец зала словно какой-нибудь идиот-крестьянин.

Черты лица председателя оскорбленно застыли.

“Я обязан прикончить этого варвара-ирландца до того, как кому-нибудь станет известно о его приезде, — лихорадочно размышлял Китано. — Здесь, в аэропорту, на глазах сотен людей, это сделать невозможно. Мне нужно будет узнать, куда он поедет и где остановится”.

Китано ринулся к выходу. Он поспел как раз вовремя и увидел, как гайдзин садится в машину. Шеф безопасности “Намака” проводил се взглядом и принялся шарить в карманах в поисках ручки, чтобы записать номер.

Фицдуэйн знал о Токийском аэропорте только то, что поездка отсюда до центра города на такси могла привести к необходимости несколько раз перезакладывать движимое и недвижимое имущество. Опытный путешественник предпочитал ехать небольшим рейсовым автобусом, что стоило гораздо дешевле.

Однако в автобусе не было нужды. Йошокава-сан, широко улыбаясь, встретил Фицдуэйна и Чифуни Танабу еще в здании аэропорта и проводил к своей машине, которая, впрочем, не слишком отличалась от автобуса своими размерами. Фицдуэйн обратил внимание на то, что низкое серое небо хмурилось и грозило дождем.

А он— то ожидал увидеть яркое солнце и цветущие сакуры! Про себя Фицдуэйн подумал, что обогнуть без малого половину земного шара и попасть под типичный ирландский дождь было бы, наверное, смешно, если бы не было так грустно. Правда, в отличие от Ирландии, в Японии было жарко и влажно.

Йошокава перехватил его направленный на облака взгляд и засмеялся.

Прошу прощения, Фицдуэйн-сан, — сказал он. — Сейчас у нас сезон дождей. Мы называем его “сливовый дождь”.

— У нас, в Ирландии, это называется приличной погодой, — вежливо заметил Фицдуэйн. — Однако вода везде остается мокрой. Когда он кончится?

— Сезон дождей только начался, — покачал головой Йошокава.

— Боюсь, Фицдуэйн-сан, вы уделяли слишком много внимания нашим досье и совсем не читали путеводители, — вставила Чифуни. — Скажите, я объясняла вам что-нибудь насчет землетрясений?

— Нет, — отозвался Фицдуэйн.

— Токио расположен в сейсмически опасной зоне, — с легкой улыбкой пояснила Чифуни. — Небольшие толчки здесь — обычное явление. В 1923 году, однако, здесь произошло сильное землетрясение, в котором погибло сто сорок тысяч жителей.

— Когда ожидается следующее, такое же сильное землетрясение? — спросил Фицдуэйн.

— Довольно скоро, — ответила японка. — Но я бы на вашем месте не волновалась. По-моему, в ближайшее время вам грозит опасность совсем иного рода.

Фицдуэйн слегка поклонился.

— Благодарю вас, Танабу-сан, — сказал он. — В ваших словах я черпаю бесконечное утешение.

После нескольких месяцев практически безрезультатного расследования дела Ходамы детектив-суперинтендант Адачи чувствовал себя как выжатый лимон. Несмотря на это, ему пришлось применить к себе форменное насилие, чтобы посвятить целое утро спокойным размышлениям вдали от сутолоки и суеты рабочего зала полицейского департамента.

Тем не менее, он был рад позднему завтраку, после которого спокойно вычистил револьвер. Все это время он перемещался по квартире в самом старом и поношенном, но в самом своем любимом и удобном домашнем кимоно.

Штаб— квартира токийской полиции непременно отвлекала бы его деятельной суетой и текущей работой или скорее видимостью работы. Адачи был не слишком уверен, насколько хорошие перспективы всем им предстоят, и собирался поразмыслить над этим. Перспектива нужна была его отделу как воздух. Кроме того, Адачи хотелось испытать чувство обособленности и независимости. Он шел по следу в составе группы уже довольно долго, и теперь обоняние отказывалось ему служить.

А это никуда не годилось. Он преследовал убийц и не мог позволить себе умереть от кароши — переутомления, — хотя в Японии это было обычным делом. Он должен был распутать этот кровавый клубок и отправить виновных за решетку. Однако вплоть до недавнего времени он, действуя строго по правилам, не пришел ни к каким результатам.

Адачи удобно сидел на коленях на татами. Перед ним в некотором беспорядке были разложены остатки его завтрака, свежевычищенный револьвер и несколько папок с досье. За окнами шелестел дождь.

Адачи отправил в рот остывший пикуль и, жуя, закончил собирать оружие. Понемногу он привык повсюду таскать с собой эту штуку и даже восстановил свои стрелковые навыки — в последнее время он тренировался в стрельбе по меньшей мере два раза в неделю.

Кроме всего прочего, Адачи чувствовал, как у него начинает развиваться настоящая паранойя. У него появилось ощущение, что время от времени за ним начинают следить. Он был почти уверен, что его квартиру неоднократно обыскивали. Все инстинкты подсказывали ему, что он является частью какого-то неведомого плана. Поразмыслив, Адачи пришел к неутешительному выводу, что где-то — в Кейшичо, полицейском штабе, или даже в прокуратуре — произошла утечка информации. По поводу того, где именно утекают сведения, он не имел никаких конструктивных соображений, однако уж очень удачно это вписывалось в схему, которую он себе воображал.

Братья Намака, безусловно, были довольно колоритными фигурами, однако у них было меньше всего причин желать смерти Ходаме. Более того: стоило расследованию в очередной раз застопориться, как появлялись свежие доказательства, свидетельствующие против братьев.

Но ни одно из доказательств не имело решающего значения. Впечатление было таким, словно кто-то намеренно фабриковал и подбрасывал следствию незначительные улики, которые должны были усилить давление на братьев Намака, но и только. В этом, впрочем, безымянный благодетель преуспел. На данный момент Намака были единственными подозреваемыми. Оба брата находились под круглосуточным полицейским наблюдением, а также раз шесть под различными предлогами побывали на собеседовании у прокурора. Петля вокруг шеи Намака постепенно затягивалась, но происходило это лишь благодаря косвенным уликам и отсутствию альтернативы.

Адачи по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке. Он был полицейским следователем. Он был судьей и арбитром и привык доверять своей интуиции. По его мнению, Намака были виновны во многих преступлениях, включая и убийства,, но именно к убийству Ходамы они, скорее всего, не имеют никакого отношения. Интуиция подсказывала Адачи, что братьев подставили, и подставили намеренно.

Правда, Адачи не мог не признать, что вряд ли подобная неприятность могла случиться с людьми более достойными.

Несколько недель назад детектив-суперинтендант начал, по своей собственной инициативе и независимо от своей группы, свое собственное расследование и никому о нем не рассказывал. Для достижения своих целей Адачи использовал нескольких своих товарищей по полицейской академии, которые теперь работали в полицейских отделениях префектур и почти не пересекались с центральным департаментом полиции Токио. Но даже от них он потребовал обещания хранить тайну. Понемногу к нему начала постепенно поступать любопытная информация, и именно тогда Адачи почувствовал, что за ним следят.

Во всех сведениях, которые стекались к Адачи, была одна общая черта. Практически все, кто вносил свой посильный вклад в дело против братьев Намака, оказывались так или иначе связанными с Кореей.

Адачи отпил глоток остывшего чая. Возможно, это было просто совпадение.

С этой мыслью он поднялся, кое-как привел в порядок комнату, принял душ и переоделся в цивильное платье. Револьвер он засунул в кобуру на поясе. Вагон метро за считанные секунды доставил его в район, где располагалась фондовая биржа и где жил некто по кличке Угорь.