Правила охоты - О'Рейли Виктор - Страница 68

— На территории, величиной примерно со штат Монтана, живет сто девяносто миллионов японцев, — сказала Чифуни. — Некоторые формальности и соблюдение традиций, таким образом, необходимы, чтобы все эти люди смогли выжить в такой тесноте. Этому же служат татемаи и хонни.

— Татемаи? -повторил Фицдуэйн. — Я не совсем понимаю.

— Ну, если говорить в общем, — пояснила Чифуни, — то татемаи — это общественный фасад, официальная позиция общества. Хонни, что в дословном переводе означает “честный голос”, — это реальность, которую каждый отдельный японец предпочитает держать в секрете. Татемаи и хонни не существуют одно без другого и действуют только вместе. Слишком много хонни могло бы породить обман и нарушить гармонию сообщества людей. Татемаи, таким образом, — это вежливая ложь, которая помогает сглаживать неприятности.

В Японии, если правда неприятна или может повлечь разрушительные последствия, вы непременно столкнетесь с татемаи. На Западе многие считают это проявлением коварства и двуличия, но на самом деле все гораздо сложнее. Tare-май — общественный договор, важность которого сознают все японцы. Только гайдзины испытывают с этим определенные трудности.

Произнеся последнюю фразу, Чифуни озорно улыбнулась. У нее были безупречные белые зубы, а в глазах плясали золотые искры.

— Гайдзин? — переспросил Фицдуэйн. — Иностранец?

— Это может быть одним из значений, однако подлинный смысл этого слова гораздо сильнее и шире. Важно, в каком контексте оно употребляется. Гайдзин может означать “чужой”, “посторонний”, “варвар”, “инородец”.

— То есть если ты гайдзин, то дальше порога тебя не пустят? — уточнил Фицдуэйн.

Чифуни кивнула и отпила немного шампанского.

— Но вы можете оказаться и весьма желанным гостем, — негромко сказала она.

Фицдуэйн удивленно поднял брови.

— Мы, японцы, считаем себя особенными людьми, — сказала молодая женщина. — Не обязательно высшими, просто другими, более одинаковыми, с более высокими жизненными ценностями и более совершенным общественным устройством. Некоторые японцы — впрочем, их довольно много — считают, что одни лишь японцы человечны и разумны на самом деле. О гайдзине они могут думать с добротой, даже с любовью, однако всего лишь как о невиданной диковине или о домашнем зверьке, вроде комнатной собачки.

Фицдуэйн чуть не подавился шампанским.

— В моей части света за такое сравнение можно получить по морде, — сказал он грубовато. — В Техасе вас могли бы пристрелить, причем я не сомневаюсь, что, знай судья подробности, это сошло бы убийцам с рук.

Чифуни рассмеялась.

— Я вовсе не хотела вас оскорбить. Просто я пыталась объяснить: восприятие иностранцев большинством японцев объясняется тем, что они… мы совсем другие и непохожи на вас. Вы не являетесь настоящими людьми в том смысле, в каком являются, например, соседи по дому. Другая внешность, другой язык, другие обычаи, разное поведение, отличные мотивы и побуждения. Все это вместе взятое создает барьер, преодолеть который очень трудно. Почти невозможно в абсолютном смысле. Гайдзин может жить в Японии, может даже жениться на японке, но все равно остаться гайдзином.

Фицдуэйн улыбнулся.

— Мой род существует в Ирландии вот уже семьсот лет, но нас не считают коренными ирландцами. Мы — англо-ирландцы, совсем другой, пришлый народ.

Чифуни понимающе кивнула.

— В нашем случае может быть полезен взгляд на историю. Японский народ живет на тысяче островов, отделенных от материка и от всего остального мира. Конечно, мы не были полностью закрыты от внешнего влияния, в частности от китайского, однако с начала семнадцатого столетия и до конца девятнадцатого наши правители придерживались политики изоляции. В то время как Запад обращался вовне, открывал Америку и основывал новые колонии по всему земному шару, Япония обращалась вовнутрь, сосредоточившись исключительно на собственном внутреннем развитии. За исключением нескольких случаев, которые легко пересчитать по пальцам, контакты с иноземцами были запрещены и карались смертью. — Чифуни снова улыбнулась. — И воспоминание о тех временах до сих пор сохраняется в памяти народа.

— Но ведь везде полным-полно японских товаров, — возразил Фицдуэйн. — Уж сейчас-то, наверное, многое изменилось.

— Многое изменилось, — согласилась Чифуни. — И многое, к сожалению, изменилось слишком быстро, однако впереди лежит еще долгий путь, который нам предстоит пройти, особенно в области сознания. Об интернационализации сейчас много говорят, но истинное понимание необходимости этого еще не наступило. И в этом нет ничего удивительного. Всего лишь сто двадцать лет назад моя страна была закрытым средневековым государством. Меньше пятидесяти лет назад Япония лежала в руинах и страдала от голода. Все внимание было сосредоточено на одном — восстановлении. США направляли нашу внешнюю политику. Только в последние десять с небольшим лет мы начали самостоятельно оглядываться по сторонам, держась по-прежнему особняком от всего мира из-за своего, географического положения, из-за языковых и культурных различий. Особенно сложен языковой барьер, так как для владения японским языком необходимы глубокие знания традиций и обычаев.

— Насколько мне известно, во всех японских школах изучают английский, — заметил Фицдуэйн. Чифуни деликатно засмеялась.

— Мы очень гордимся своей образовательной системой, — сказала она. — И похоже, что она действительно неплоха, когда речь заходит о квалифицированных рабочих для нашей промышленности. Однако на деле наше преподавание английского — это не больше чем фикция. Проблема заключается в том, что большинства наших учителей не умеет говорить на нем правильно, так что в данном случае ситуация напоминает ту, когда слепой вызвался быть поводырем слепых. Гайдзины называют нашу версию английского “джаплиш”. И это довольно-серьезная проблема.

— Поменяйте или переучите своих учителей, — предложил Фицдуэйн.

— Но это будет означать признание трудностей и выльется в грандиозную потерю престижа для тех, кого это непосредственно касается, — покачала головой Чифуни. — Этот будет немилосердно и поколеблет сложившуюся в обществе гармонию. Это будет не по-японски. Вместо этого продолжает существовать и процветать татемаи, согласно которому наше преподавание английского настолько хорошо организовано, насколько это только возможно. Хонни же заключается в том, что все те, кому действительно необходимо знать английский, прибегают к дополнительному обучению. Между прочим, этот вопрос обсуждается, и в конце концов положение изменится, но без общественного потрясения, которое могли: бы вызвал, решительные меры.

— Судя по всему, японцы избрали самый медленный способ продвижения к цели, — вздохнул Фицдуэйн. — И все же у меня сохраняется впечатление, которое я почерпнул из новостей, слышанных по радио и из газет, что японцы умеют поворачиваться исключительно быстро, когда они этого захотят.

— Время необходимо для того, чтобы подготовить почву, — сказала Чифуни. — Мы прилагаем немалые усилия, чтобы прийти к единству мнений. После этого, когда каждый соглашается с необходимостью или как минимум договаривается об условиях, на которых он обязуется сделать то-то и то-то, мы беремся за дело всем миром, и тогда действительно все получается очень быстро, так как в этом случае нет ни оппозиции, ни скрытого сопротивления переменам. Мы всегда работаем сообща. На Западе же необходимые решения всегда навязываются кем-то вопреки воле других, так что порой ожесточенная борьба не прекращается даже тогда, когда процесс идет полным ходом.

Она улыбнулась.

— Так какой из способов лучший, Фицдуэйн-сан?

Появился стюард, который принес еще шампанского. Пока он наполнял бокалы, Фицдуэйн подумал о том, что его собственные семейные традиции отнюдь не всегда основывались на единстве мнений. Фицдуэйны правили своей вотчиной и своими поместьями, не заботясь о соблюдении демократических принципов. И все же у них не переводились вассалы-последователи, что означало все-таки наличие некой договоренности. А заодно — сильных, волевых людей, которые возглавляли род. В конечном итоге, если отбросить в сторону языковые и культурные различия типа поклонов и прочего, так ли уж по-другому обстояло дело в Японии?