Волк среди волков - Розенталь Роза Абрамовна - Страница 232

— Я бы на вашем месте думал о чем-нибудь другом, господин Книбуш, предложил он. — Помечтайте, например, как это будет, когда страховая касса начнет выплачивать вам пенсию. Ведь, возможно, и в самом деле настанут другие времена, будут другие деньги. Вот и тайный советник пишет об этом, вы же читали. И еще я бы думал, как устроить свою жизнь. Есть же у вас какое-нибудь любимое занятие.

— Пчелы, — тихо промолвил лесничий.

— Вот и превосходно, пчелы — замечательная штука, о пчелах, говорят, написаны целые книги. Самое подходящее занятие.

— Да, недурно бы, — согласился лесничий. И вдруг он в первый раз за все время широко открыл глаза и сказал: — Но вы все еще не понимаете, почему я думаю о другом, господин Пагель. Если все зависит от того, что на меня наехал Беймер, а таких случаев я могу насчитать в своей жизни сотни, то я, значит, ни в чем не повинен. И мне, значит, нечего казниться, а?

Пагель задумчиво взглянул на старого Книбуша, который снова умолк и закрыл глаза. В углу возле окна, уставившись в ночной мрак, пела псалмы старуха, один за другим, тихим, тонким голосом, словно в комнате никого не было.

— Ну, отдохните немножко, пока придет доктор, — внезапно сказал Пагель. — Я сейчас же ему позвоню.

— Но почему же вы мне не отвечаете, господин Пагель? — жалобно воскликнул старик, приподнявшись в постели и уставив на Пагеля круглые светлые глазки. — Разве я неправильно говорю? Если бы Беймер не налетел на меня со своим велосипедом, все было бы иначе!

— Вас мучает совесть, и вы хотите себя оправдать, не так ли, господин Книбуш? — задумчиво спросил Пагель. — Но ведь оправдательный приговор хорош, когда чувствуешь себя ни в чем решительно не повинным. Я бы лучше помечтал о пчелах. Спокойной ночи.

И Пагель быстро вышел из комнаты, погасил свет, открыл наружную дверь, и вот он стоит на дворе. Уже стемнело, но, пожалуй, он еще застанет людей за копкой картофеля.

Картофельные бурты находились минутах в пяти от усадьбы, на перекрестке трех проселочных дорог. С двух сторон они примыкали к лесной опушке. Эта поляна, удобная для подвоза и хранения картофеля и защищенная лесом от ледяных восточных и северных ветров, служила той же цели и в прошлые годы. Но теперь на исходе осени это местоположение оказалось опасным. Удаленность от жилья благоприятствовала ворам, а близость леса облегчала им бегство.

У Пагеля были вечные хлопоты с этим картофелем. Каждое утро то там, то здесь обнаруживали яму в земляном настиле, которым картофель был защищен от зимних морозов. Здесь было уже свыше десяти тысяч центнеров — кража трех или пяти центнеров не имела большого значения, если бы не постоянная работа по засыпке отверстий, а главное — опасность, что из-за такой ямы замерзнет бурт в пятьсот центнеров. Не раз уже досадовал Пагель, что по недомыслию согласился на предложение рабочих ссыпать картофель на старом привычном месте. Человек более опытный предусмотрел бы трудности, которые породил в этом году общий голод. Пагель был убежден, что все население Альтлоэ работало бы на уборке картофеля, будь он сложен прямо на дворе под постоянным надзором. А сейчас была возможность без больших хлопот и без риска запасти себе ночью то, что иначе пришлось бы добывать ценой многодневной тяжелой работы на холоде. И трудно было даже винить этих людей: у них не было самого необходимого, они часто голодали, они брали крупицу от изобилия — подумаешь, какая беда!

Озабоченный, задумчивый бродил Пагель в темноте между длинными, вышиной почти в рост человека, насыпями. Рабочие, конечно, уже ушли, а воров еще не было: зря он ехал, старался.

Но нет, совсем не зря: он сразу же наступил на забытую лопату, вряд ли ей пошла бы на пользу ночная сырость. Он подобрал ее, чтобы отнести в чулан, где хранился инструмент. Но минуту спустя наткнулся на две лопаты, торчавшие в груде картофеля. Он прихватил и их с собой. Но тут же нашел вилы и снова лопату — немыслимо было самому все это тащить в усадьбу.

Обескураженный Пагель сел на кучу соломы, вдруг совершенно потеряв мужество. Часто бывает, что человек долго и стойко выносит множество неприятностей, и вдруг какой-нибудь пустяк может подкосить его. За последние недели Пагель перенес много тяжелого, не теряя бодрости, но мысль, что он хлопочет, надсаживается с утра до ночи, а между тем нерадивость, лень, распущенность растут, мысль, что с десяток лопат, заступов, вил в эту ночь покроется ржавчиной, подкосила его.

Он сидел на куче соломы, подперев голову руками; темнота сгущалась. Позади него таинственно шумел лес, с деревьев непрерывно капало. Он продрог. Будь он сейчас бодрее, свежее, энергичнее, он пошел бы в усадьбу, отчитал бы виновных и погнал бы их сюда, — пусть сами волокут домой свой инструмент. Но сегодня у него не было для этого сил: при мысли, что ему придется выслушать в ответ угрюмо-враждебные возгласы, он готов был заплакать, он чувствовал себя вялым, как выжатый лимон. Неподвижно сидел он, не ощущая в себе ничего, кроме серой бесконечной пустоты, у него даже не было сил закурить.

Так просидел он долго. В голове зашевелились мысли, нерадостные мысли, тревожные. Он думал о только что прочитанном письме тайного советника. «Это начало конца, — решил он. — Нет, это конец, совсем конец».

Тайный советник, которого несчастья дочери обратили в бегство, теперь взялся за ум. Его ум — это были его деньги: он вспомнил о неуплаченной аренде и захотел получить то, что ему причиталось. Но так как он был уверен, что денег не получит, то решил избавиться от арендатора. И он не только запретил всем, имевшим отношение к его зятю или работавшим у его дочери, входить в лес, не только запретил пользоваться лесными дорогами, так что придется тратить целые часы, чтобы окольными путями добираться до дальних участков, нет, он еще поручил лесничему зорко следить за сделками конторы. В случае продажи ржи, картофеля, скота лесничий должен был немедленно телефонировать адвокату старого барина, который тут же наложит запрет на поступившие суммы.

Теперь оказалось, что с коммерческой точки зрения Штудман был прав, настаивая на том, чтобы старый Элиас второго октября отвез деньги за аренду в Берлин, старик тогда унялся бы!

— В моем теперешнем положении отец мой будет чинить мне трудности?! возмутилась фрау Эва. — Нет, господин Штудман! Аренда подождет автомобиль же нужен мне сейчас, нужен постоянно. Нет, я плачу за машину.

Между далеким отцом и близким шофером Фингером, требовавшим уплаты за автомобиль под угрозой, что он тотчас же вернется с ним во Франкфурт, если взноса не будет, фрау Эва фон Праквиц сделала выбор в пользу Фингера.

— Не лучше ли каждый раз брать машину напрокат? — предложил Штудман.

— Никогда не бывает свободной машины, когда она нужна, — с раздражением ответила фрау Эва. — Нет, господин фон Штудман, вы очень добросовестный, очень дельный коммерсант, но вы забываете, что я должна искать свою дочь…

Штудман побледнел. Он закусил губу и ни слова не сказал о том, какого он мнения об этих поездках по окрестностям в поисках Вайо. Он покорился.

— Как вам будет угодно, — сказал он. — Я, значит, оплачу счет. Остальных денег хватит еще с избытком на уплату трех четвертей аренды…

— Не говорите мне больше об аренде! Ведь я сказала вам, что мой отец… в моем теперешнем положении… Неужели вы не понимаете? — почти крикнула фрау фон Праквиц. В эти дни она была так несдержанна, так бесконечно раздражительна! Доставалось от нее и Пагелю, если он тотчас же не прибегал на ее зов, бросив все дела. Но к нему она относилась не так враждебно, как к Штудману. Это казалось необъяснимым — разве она не питала когда-то слабости к Штудману? Но, может быть, именно из этой слабости и выросла враждебность? Теперь она была только матерью, а мать, ради своих любовных дел забросившая дочь, разве не заслуживает презрения?

Она сказала спокойнее:

— Я просила бы вас сейчас же внести всю сумму за машину, господин фон Штудман. Я хочу свободно располагать ею. Договоритесь с господином Фингером и его фирмой. И рассчитайте его. Как шофер он мне не нужен, у меня есть на примете другой, более подходящий.