Волк среди волков - Розенталь Роза Абрамовна - Страница 170

Обе молча глядели друг на друга, стоя в пыльном сарае для тряпок. Сюда, туда сортировали женщины тряпки. Обе пытливо всматривались друг другу в лицо, словно чтобы убедиться, насколько каждая из них изменилась.

— Пойдем из этой вони, Петра, — взмолилась Минна, — здесь не поговоришь!

— Он за воротами?.. — медленно спросила Петра, глядя на нее широко открытыми глазами.

Она думала о том, что как-то сказала ей тетка Крупас: стоит ему поманить тебя пальцем, ты сразу к нему побежишь. Нет, она ни за что не побежит к нему.

Минна испытующе посмотрела на Петру; вдруг для нее стало ясно: совсем не безразлично, какая у них будет невестка. Нового горя старая барыня не вынесет.

— Что мы к месту приросли, что ли, в этой грязи и духоте? — крикнула она, топнув ногой. — А если он за воротами, что с того, не укусит же он тебя!

Петра страшно побледнела, даже в темноте видно было.

— Если он за воротами, — решительно сказала она, — я не выйду. Я слово дала.

— Как не выйдешь? — накинулась на нее Минна. — Час от часу не легче! К отцу своего ребенка не выйдешь? Кому же это ты слово дала?

— Ах, Минна, замолчи! — огрызнулась Петра и тоже топнула ногой. — Чего он тебя прислал? Я думала, он хоть немножко остепенился. А таким-то он всегда был: когда ему что неприятно, он на других взваливает.

— Не волнуйся так, Петра, — посоветовала Минна. — Это «ему» не полезно.

— Я ни капли не волнуюсь! — воскликнула Петра, раздражаясь все сильней. — Но как тут не рассердиться, когда его ничем не проймешь и ничему не научишь? Так он, значит, опять к вам под крылышко? Ну, в точности все как тетка Крупас предсказывала!

— Тетка Крупас? — ревниво спросила Минна. — Это та вдова, что с улицы на заборе написана? Так это ты ей о нашем Вольфи рассказываешь? Не ожидала я от тебя, Петра!

— Каждому нужно с кем-нибудь душу отвести, — решительно сказала Петра. — Вас дожидаться я не могла. Что он теперь делает? — И она кивнула головой на улицу.

— Так ты его и вправду боишься и видеть не хочешь? — спросила Минна ужасно сердито. — Даром, что он отец твоего ребенка.

И вдруг словно какая-то мысль стерла все сомнения, страхи и заботы с лица Петры. Знакомые ясные черты выступили вновь: в пору самой горькой нужды у мадам Горшок не видала Минна злого или плаксивого выражения на лице у Петры. И голос был прежний, в ее словах звенел тот же чистый металл, звучали те же колокола — доверие, любовь, терпение.

Петра спокойно взяла в свои руки дрожащую руку Минны:

— Ты ведь его знаешь, Минна, старушка моя, он у тебя на глазах вырос, и ты знаешь, что на него сердиться нельзя, стоит ему прийти, посмеяться, пошутить с нами, бедными бабенками… Мы и растаем, такая станешь счастливая, позабудешь, если он тебя когда и обидел…

— Истинный бог, так! — сказала Минна.

— Но, Минна, теперь ему предстоит стать отцом и думать о других. Нельзя, чтобы все только сияли, когда он тут, нет, он тоже должен и заботиться, и работать, и не пропадать на полдня из дому, чтобы не видеть сердитого лица. Крупас права, и я сто раз за эти месяцы думала: пусть станет сперва мужчиной, а потом уж может быть отцом. А пока он только наш общий баловень.

— В этом ты права, Петра, истинный бог! — подтвердила Минна.

— И если я здесь с тобой стою и всю меня то в жар, то в холод бросает, так ведь это не потому, что я на него сержусь, или виню в чем, или хочу его наказать. Если бы он сюда вошел, и подал мне руку, и улыбнулся по-прежнему, ах, Минна, я бы так у него на шее и повисла. Как бы я была счастлива! Но, Минна, — сказала Петра очень серьезно, — этого нельзя, я это теперь поняла, нельзя ему опять все с рук спускать! Первые минуты было бы прекрасно, но уже через несколько минут я бы думала: неужели же отцом моего ребенка будет такой общий баловень, которого я сама недостаточно уважаю? Нет, Минна, тысячу раз нет! Пусть я здесь весь день и всю ночь в тряпичном сарае просижу, пусть мне и отсюда бежать придется, бежать от него и от собственной слабости, — я твердо обещала тетке Крупас и себе самой: пускай он сперва человеком станет. Пускай хоть только чуточку; и раньше, чем через полгода, я его вообще видеть не хочу… — Она на минутку остановилась, подумала и грустно сказала: — Но теперь он опять под крылышком у вас, у старух, он, молодой.

— Да нет же, Петерхен! — воскликнула Минна, очень довольная. — Откуда ты взяла! Совсем нет!

— Минна, теперь ты лжешь, — сказала Петра и высвободила руку из ее руки. — Ты же сама сказала!

— Ничего я не сказала! Ну пойдем отсюда. С меня здешней вони и пыли хватит…

— Я не пойду. Я не пойду к нему! — воскликнула Петра и уперлась изо всех сил.

— Да ведь его же за воротами нет! Ты это выдумала!

— Ты, Минна, сама сказала. Пожалуйста, останемся здесь!

— Я сказала, я ему напишу, что ты ребеночка ждешь: ну как же я ему напишу, если он за воротами стоит! Это ты сама себе внушила, Петра, потому что боишься, боишься собственного сердца и боишься за ребенка. А если ты боишься, значит, все хорошо. Ну теперь, если кто придет, сама барыня или там еще кто и хоть слово про тебя скажет, я уж им отпою! И я рада, что ты так говоришь, потому что теперь я знаю, что ему написать, не слишком много и не слишком мало. А сейчас отпросись на часок и пойдем со мной, здесь поблизости найдется что-нибудь вроде кафе: и ты мне все расскажешь, и я тебе все расскажу. Его письмо я для тебя у барыни стянула, она ни слова не сказала, хотя отлично все видела. Только ты мне его опять отдай, можешь быстренько переписать. Ну, куда же мы пойдем? А отпроситься можешь?

— Ах, Минна, — сказала Петра весело. — Ну как же я да не могу отпроситься? Я ведь сама себе голова! Все, что ты здесь видишь, — и она с Минной вышла на порог сарая, — все, тряпки, и бумага, и железный лом, и бутылки — все у меня под началом, и люди, что здесь работают, тоже. Господин Рандольф, — сказала она приветливо старому человеку с усами как у моржа, — мы с приятельницей пойдем ненадолго ко мне наверх. Если что особенное случится, только крикните меня.

— Чему особенному случиться, фройляйн? — пробурчал старик. — Уж не ждете ли вы, что нам сюда сегодня вечером Вильгельмову корону приволокут? Ступайте прилягте на здоровье. Будь я на вашем месте, я бы не возился день-деньской с тряпьем.

— И то правда, господин Рандольф, — весело сказала Петра. — За три месяца у меня первый раз гости.

И Петра с Минной поднялись наверх в квартирку тетки Крупас, уселись там и стали говорить и рассказывать. Немного спустя Петра и в самом деле прилегла, но они продолжали говорить и рассказывать. Когда же Минне пришло время идти домой готовить барыне ужин, она набралась храбрости и сделала то, чего не делала уже с незапамятных времен: пошла к телефону и сказала, что не придет и что ключ от кладовой в правом ящике в кухонном буфете, за ложками, а ключ от правого ящика в кармане в ее синем фартуке, что висит рядом с кухонными полотенцами. И не успела еще фрау Пагель как следует осмыслить эти ясные указания, как Минна уже повесила трубку.

— Не то она уже по телефону из меня все вытянет, ничего, пусть подождет. Ну, а теперь рассказывай мне дальше про свою тетушку Крупас прикарманивает запонки, а сердце доброе. Об этом ни в катехизисе, ни в Библии не написано. Сколько, говоришь, ей еще осталось?

— Четыре месяца. Ну как по заказу, будто судьи знали. Ведь в начале декабря мне родить, а в конце ноября ее выпустят. Она ни слова не сказала, ее адвокат господин Киллих говорит, она радоваться должна. Но все-таки очень жалко глядеть, когда такую старую судят, я ходила. И судья ее здорово пушил, а она все плакала, ну как ребенок, а ведь старуха…

Только в половине одиннадцатого пришла Минна домой. Хотя у барыни в спальне еще горел свет, она подумала: «Подождешь!» и хотела тихонько шмыгнуть к себе в комнату. Но все же недостаточно тихо для фрау Пагель. Та нетерпеливо крикнула через дверь:

— Это вы, Минна? Ну, слава богу, а я уж решила, что вы на старости лет полуночничать вздумали.