Кусатель ворон - Веркин Эдуард - Страница 72

– Я не хотел, – сказал Лаурыч. – Мне совсем не хотелось…

– Триумф духа, – заключил я. – Поздравляю, о други! Чудо-богатыри! Забороли-таки немолодую женщину. Видимо, придется написать об этом книгу. «Доблесть Гераклов», так и назову.

Листвянко повернулся к Лаурычу, тот отпрыгнул.

– А где остальные-то? – спросил Гаджиев.

– Урки? – оживился Лаурыч. – Они там! Они в палатках! Пойдемте! Берите палки!

Лаурыч подбежал к ближайшей палатке, отдернул полог. Мы подошли, заглянули.

– ……

Так примерно сказал Скопин.

Это были какие-то совсем не такие урки. Некондиционные. Мелкие, чумазые, тощие, вповалку спали на сдохшем надувном матрасе.

– Урки, значит… – Листвянко потер кулаки. – Так-так…

На всякий случай мы заглянули и в две другие палатки. В них урки были точно такого же сорта. Низкорослые и жалкие, под жалкими синими одеялами, в дырявых носках, перемазанные черничным соком. Все мучительно спали. В третьей палатке у самого порога лежал совсем уж некрупный урка, в правой руке шишка, в левой одноногий Человек-Паук.

Жохова повернулась к Лаурычу и хлестким ударом расквасила ему нос.

Лаурыч стерпел, только всхлипнул.

Урки спали дальше. Лет по девять им было, пожалуй. Или по восемь. Совсем сопливые. Совсем-совсем.

– Это точно урки? – спросил Гаджиев. – Я думал, они другие.

– Кто-нибудь из вас вообще урок видел? – поинтересовался Скопин. – Хоть раз в жизни?

Все промолчали.

Листвянко зашвырнул кол в кусты.

– С чего ты вообще взял, что они уголовники? – спросил Скопин.

Лаурыч растер по лицу кровь, пожал плечами.

Послышалось разгневанное мычание. Пересветиха извивалась, стараясь сбросить с себя путы. Скопин снял с нее пакет.

Кровожадная предводительница юных отщепенцев. Круглое лицо ее было исцарапано и немного побито – постаралась Жохова. По губе текла кровь. А еще она была испугана. То есть очень, это было видно.

– Извините, – сказал Скопин. – Это все так странно получилось, само собой… Мы не хотели.

– Я вас всех… – выдохнула Пересветиха. – Так и знала, что с вами проблемы будут…

– Извините все-таки, – сказал Скопин.

– Извините?! Да я вас…

Тетка дернулась, но тевтонская сеть держала крепко.

– Развяжите меня немедленно!

Жмуркин достал туристический ножик и разрезал сеть. Тетка встала. Она покачивалась и была готова вот-вот заплакать. И с испугом поглядывала на цепь в руках у Пятахина.

– Кто вы? – спросила Пересветиха. – Что вам нужно?!

Пересветиха как бы невзначай сместилась к прогоревшему костру и сняла с него вертел.

– Международная гуманитарная экспедиция, – сказал Скопин. – Что-то вроде этого…

Скопин вздохнул.

– Так я и думала, – всхлипнула Пересветиха. – Гуманитарная экспедиция. Кто бы сомневался?

Пересветиха засмеялась. Она смеялась и смеялась, и смеялась, и смеялась, и гремел гром.

Глава 24

Финиш

Скопин стоял у дерева, прикладывал к голове сковородку.

В нашем бараке царило уныние и всякая прочая тоска. Урки оказались не урками. Воспитанники юношеского православного лагеря, они сплавлялись по малым рекам, но старший вожатый, опытный турист, заболел ангиной и сошел с маршрута. Пересветиха осталась за капитана, не справилась с управлением, и два надувных плота нарвались на корягу и пропороли борт. Все спаслись, но во время катастрофы затонула сумка с набором для починки, в результате чего они плотно застряли на берегу в ожидании спасательной экспедиции.

Пересветиха, в жизни ее, как оказалось, звали Вероникой, два раза подходила к деревне, но каждый раз войти не решалась, потому что мы не внушали ей доверия. Если честно, она приняла нас за банду черных археологов, велела детям сидеть тише воды ниже травы, а сама даже костры разжигать толком не решалась, кашу полусырую ели.

Это все нас как-то очень удручило. Конечно, мы отдали им весь свой сухой паек. Конечно, мы отдали им суперклей и резину. А еще спальники, надувные матрасы, палатки и прочее ненужное нам снаряжение.

Конечно, стало легче.

Но не совсем. Неприятное ощущение осталось, кроме того…

Стыдно?

Ага. Гроза прошла, и солнце с ветром, а все равно.

Сидели во дворе, молчали каждый в свою сторону, даже Пятахин. Только Скопин стоял и глядел на всех попеременно.

А солнце как-то по-осеннему светило, точно сквозь опавшие листья.

Показался Капанидзе с корзиной, сел на крыльцо, вытянул босые ноги.

– Что в корзине? – спросил без особой надежды Пятахин.

– Яйца, – ответил Капанидзе. – А где этот, немец ваш? Тот, что покрепче? Он мне хотел на спине дракона нарисовать.

Снежана кивнула в сторону Дитера.

– Ага.

Капанидзе направился к Дитеру, в тоске сидящему на завалинке и грызущему карандаш.

– А яйца кому? – поинтересовалась Снежана вслед.

– Этим, – Капанидзе махнул рукой на другой берег ручья. – Бабушка велела отнести, говорит, им есть нечего, бледные совсем, как поганцы.

Капанидзе подошел к немцу и стал что-то объяснять, указывая себе на спину. Дитер, кажется, отказывался, мотал головой. Капанидзе приставал минут пять, потом утомился, устроил корзину под мышкой и побрел через лес к ручью.

– Чего ему надо было? – спросил Скопин.

Он опять приложил сковородку к голове – на затылке налилась шишка размером почти с кулак, и Скопин теперь лечил ее холодным чугуном.

– Хотел татуировку дракона, – объяснил я. – Папа Томеша держит тату-салон в Вуппертале, а сам Томеш лихо бьет наколки. С закрытыми глазами.

– А в корзинке что было?

– Яйца.

– Какие?

– Куриные. Уркам понес. То есть этим… ребятам.

– Ясно.

Скопин поморщился. То ли от шишки на затылке, то ли еще от чего.

– Жаль, ключ так и не нашли, – сказал я.

– Жаль, – согласился Скопин. – Не повезло.

– А ты вообще в это веришь? – спросил я.

– В ключ?

– Ага.

Скопин пожал плечами.

– Местные верят, – сказал он. – А вообще… Экология тут хорошая очень, вот и весь ключ. Вот Капанидзе взять, с виду свищ свищом, а бревна как палки ворочает. Если с детства дышать правильным воздухом, правильно питаться и не общаться с кем попало, вырастешь богатырем.

– А зачем мы его искали тогда? – спросил я. – Источник?

Скопин пожал плечами.

– С пути сбились – вот и все. А потом… Надо же хоть что-то искать?

– Я грибы люблю искать, – поделился Лаурыч.

– А нам пора возвращаться.

– Что? – не понял я.

– Пора домой, Витя.

Скопин достал из кармана ложку и стал стучать в сковороду.

– Собираемся! Все собираемся!

– Да и так все здесь! – отозвался Листвянко.

Все на самом деле были здесь. Скопин пересчитал поголовье и объявил громко:

– Уезжаем!

– Куда? – тупо спросил Пятахин.

– Туда, – ответил Скопин. – Автобус должны были уже починить. Идем пешком. Доберемся до дороги… А там как-нибудь.

Все покивали. Пора. Время уходить.

– Уходим? – спросила меня Александра.

– Да.

– Вот так вдруг?

– Ага, – кивнул я. – Уходить надо всегда вдруг, если долго собираться, то не уйдешь никогда.

– Красиво, – сказала она.

Поглядела на меня с грустью. Точно, не вру.

– Десять минут! – скомандовал Скопин. – Через десять минут уходим! Время пошло.

Кинулись собираться. Хотя собирать особо нечего было, просто все запихал в рюкзак и утрамбовал ногой. Остальные тоже не особо усердствовали, торопились, словно сильно опаздывали на поезд, как будто знали, что все, время наше вышло и пора отсюда уходить. Скопин велел собрать все вещи в кучу и пересчитал каждую и поставил на каждой крестик. И нас пересчитал, и мы все тоже оказались на месте. Сам он, видимо, собрался сразу, как только вернулся с битвы.

Потом Скопин достал из кармана карту Ефимова Ключа, посмотрел на нее, улыбнулся и вставил в щель в стене. Все.

Я завязал горлышко рюкзака, бросил на нашу палату прощальный взгляд. И снова грустно стало. Чтобы не маяться дурью, я вышел на крыльцо. Скопин тоже.