Кусатель ворон - Веркин Эдуард - Страница 41

Мы с подозрением поглядели на корзинку.

– Девать некуда, – пояснил Капанидзе. – Наросло… Я каждый день полкорзины съедаю, а меньше не становится. Берите.

– Радиоактивные? – поинтересовался Пятахин.

– А как же, – ответил Капанидзе и откусил от огурца, обрызнул окрестности зеленым соком. – У нас тут все радиоактивное.

– Радиоактивных возьму.

Пятахин взял огурец, откусил, кивнул. Мы все тоже взяли, тоже откусили. Огурцы оказались вполне питательные. Наверное, даже лучше суздальских. Одновременно мясистые и свежие.

– А вы кто? – поинтересовался Капанидзе, жуя. – Туристы?

– Туристы, – настороженно ответил Жмуркин. – У нас автобус сломался. То есть в дорогу провалился, там…

Жмуркин кивнул в туман, клубившийся у подножья холма, далеко, очень далеко от нас. Какой-то странный оптический эффект возник, мы вроде бы поднимались в гору, и туман был внизу… и одновременно я совсем не чувствовал себя на возвышенности.

– Провалились там, – указал Пятахин. – На дороге.

– Ага, – понимающе кивнул Капанидзе. – У нас тут все время кто-то проваливается. Каждый год по три раза. Дорога расшатана – вот что, асфальт тридцать лет назад делали, между прочим.

Он зевнул, зашвырнул огрызок огурца в кусты.

Я почему-то подумал, что ему эта фамилия очень идет. На грузина не похож, но посмотришь, и сразу видно – Капанидзе. Белобрысый, с голубыми глазами такой Капанидзе.

– Трактор есть у Дрынова, – сказал он. – Только Дрынов сейчас ульи в лес повез, дня через три вернется. Может, через четыре.

Жмуркин нахмурился, почесал подбородок. Лаурыч тоже почесал.

– Телефона у нас нет, – предупредил Капанидзе. – И сотовой связи тоже – вышка не добивает. И электричество не работает – в прошлом году все провода срезали.

Снова повеяло смолой и кедрами, а еще, кажется, земляникой. И киви. Точно, почему-то тут пахло киви.

– Так и знал, – протянул Пятахин. – Здесь ничего нет, кроме радиоактивных мутантов-людоедов. Это все происки Жоховой – я видел, она всю ночь в автобусе дьяволам поклонялась.

Жохова кинула в Пятахина шишкой, промазала, попала в Герасимова. Он миролюбиво улыбнулся. Спокойные они в баторе, все молчат больше. Интересно, а чем все-таки Герасимов знаменит? Вот Пятахин поэт, Рокотова германистка, Снежана красавица, Дубина боксер, а Герасимов… Виктор, кажется? Кто ты, Герасимов Виктор, тезка, человек-загадка?

На всякий случай я его сфотографировал – вдруг тоже куда пропадет. А мне он не улыбнулся.

– А что тут у вас вообще есть? – поинтересовалась Снежана. – Если электричества даже нет?

– Барак есть, – ответил Капанидзе. – Если хотите, могу пустить, пока погода сухая.

– Барак… – поморщилась Снежана. – Зачем нам барак?

– У нас все в нем останавливаются.

Капанидзе улыбнулся.

– Оставайтесь, – предложил он. – Вы далеко от шоссе забрались, почти семьдесят километров, так что…

– Как это семьдесят километров?! – удивилась Снежана. – Мы всего час шагали!

– До этого мы еще долго ехали, – напомнил Пятахин. – И теперь мы в глушах! Маньяки, красавицы, бензопилы, Иустинья.

– Ладно, пусть барак, – согласился Жмуркин. – Пока то да се, посидим немного в бараке.

– Пойдемте, провожу, – улыбнулся Капанидзе. – Это недалеко совсем. Километра полтора.

Деревня Ефимов Ключ была какой-то не такой. Улицы отсутствовали, дома стояли как им было удобнее, в полной анархии, точно их рассыпали сверху горстью, без порядка и плана. Между домами желтели тропинки, вокруг трава, цветы, сирень. Сами дома походили на игрушки – маленькие, с ловкими ставнями, с резными наличниками, с фигурками и узорами, с обязательным балконцем под каждой крышей, с таким маленьким, на который могла выйти разве что кошка. Дома, выкрашенные в свой цвет, но вообще одинаковые, срубленные явно одной рукой. Возле каждого стояли обязательные вросшие в землю ворота, судя по глубине врастания, не открывавшиеся не один десяток лет, низенькие и очень косые заборы, меж которых блуждал мелкий скот, в основном курицы, гуси и козы, и парочка тяжелых индюков, мрачных, похожих на броненосцы. А на воротах сидели кошки, толстые, меховые, какие-то не совсем настоящие, в нашу сторону они и не посмотрели, очень гордые.

Ни грязи, ни людей, ни поленниц.

Во всех деревнях, где мне приходилось бывать, грязь присутствовала в обязательно-огромных количествах, поленницы громоздились до небес, люди тоже встречались. Здесь нет.

И тишина, и разговаривать не хотелось. Странно как…

Колодцы. Они попадались в неожиданных местах, глубоко вросшие в землю, черные, прогнившие. Я заглянул в один и обнаружил, что вода глубоко-глубоко, метров десять, не меньше, солнце проскользнуло мимо моего плеча…

В нос ударил затхлый болотный запах, почти вонь, резануло по глазам, я отпрыгнул в сторону.

– Загнили колодцы, – пояснил Капанидзе. – Давно уже. Вода замерла. Так что мы в ручье набираем.

– А почистить нельзя, что ли? – спросил Жмуркин.

Капанидзе пожал плечами. Ясно. Некому чистить. Пошагали дальше.

– Красиво тут у вас, – сказал Пятахин. – Просто курорт.

– У нас тут страус еще живет, – сказал Капанидзе. – Он…

– Страус – это да, – перебил Пятахин. – А у нас вот Жохова дьяволов вызывает, прикинь?

– Два года назад из Австралии привезли, – не заметил Капанидзе. – Страуса. Там у баб Тани дочка живет, в Австралии.

Страус из Австралии – это как раз в нашем духе.

– Зачем страус здесь? – не поняла Снежана.

– А зачем Жохова дьяволов вызывает? – спросил в ответ Капанидзе.

– Я не вызываю! – сказала Жохова.

– Понятно, – зевнул Капанидзе. – А страус для красоты, – объяснил он. – А потом, он от волков хорошо защищает.

– От волков? – нахмурился Жмуркин.

– Ага. У страуса очень сильно развито чувство территории – он же птенцов всегда обороняет. А в Африке не волки, в Африке гиены, львы, крокодилы…

Капанидзе щелкнул зубами.

– Страус – лучше всякой овчарки, – сказал он. – В январе тут у нас стая мимо проходила – так Прошка как их услышал, как выскочил из стойла, как кинулся! Двух волков затоптал, а одному башку клювом проломил. Во!

Я представил себе сторожевого страуса Прошку. Наверное, в этом имелся смысл. Сторожевые страусы, боевые удавы, специально обученный вомбат – наверняка вомбат очень смертельное животное. Чем еще тешиться простому русскому человеку Капанидзе в глуши, собственно? Ничего удивительного.

– Он у нас на вольном содержании, – продолжал рассказывать про страуса Капанидзе. – То есть он летом сам по себе – ходит туда, ходит сюда, жир нагуливает, а зимой у бабки Сони в сарае сидит. От него вообще одна польза – гуано…

– О! – вмешался Пятахин. – У нас многие ценят гуано, правда, Жохова?

– Сдохни три раза, – ответила Жохова.

– Тут разводят страусов? – спросила Александра.

– Видимо, – пожал я плечами. – У нас что только не разводят. Тут уж ничего не поделаешь.

– Потом перо, – невозмутимо рассказывал Капанидзе. – У него отличные перья, каждое двадцать долларов стоит…

– Может, тебе тоже страуса завести, а, Иустинья? – спросил Пятахин.

Жохова высморкалась.

– Вообще-то мы ему теперь страусиху хотим купить, – сказал Капанидзе. – Чтобы Прошке не скучно было. А вообще-то здесь хорошо. Баба Валя варит отличный квас, а в реке водятся настоящие лобстеры.

– Раки, – уточнил Жмуркин.

– Нет, лобстеры. Они размером с кошку!

Страус на вольном содержании – это сильно, забил трех волков, в реке лобстеры, а клубника у бабы Сани размером с кулак…

– С два кулака размером! – Капанидзе потряс кулаками. – С два!

– Кстати, а как тебя зовут? – спросила Снежана.

– Давид. Капанидзе.

Так мы познакомились с Капанидзе, потомком грузинских князей и одновременно викингов, будущим полярником, ценителем малиновых пенок и черемуховой пастилы. А еще он почти до середины знал наизусть «Евгения Онегина», а над второй половиной как раз сейчас работал.