Зарубежная литература XX века: практические занятия - Коллектив авторов - Страница 94

Эти планы то и дело помещаются один в другой: Чикаго двадцатых и шестидесятых годов, Людевилль первого года брака с Маделин и Людевилль, куда герой прячется от всех, как раненое животное. В Нью-Йорке, собираясь на свидание с Рамоной, привлекательной, но еще совсем чужой Герцогу, он сочиняет письмо Тейяру де Шардену и т.д. Эпизоды романа прихотливо петляют во времени и в пространстве, и их последовательность определяется лишь логикой характера героя и задачей его художественного раскрытия.

Сама фрагментарность композиции, совершенно хаотическая вначале и постепенно упорядочивающаяся к концу, клинически точно отражает состояние выбитого из колеи Герцога, его разлад с самим собой, разбегающиеся и путающиеся мысли, которые ему не сразу, но все-таки удается собрать и оформить. Вместе с тем такая фрагментарность соответствует образу разобщенного, утратившего цельность современного мира – образу, вошедшему после Первой мировой в литературную традицию и ставшему вновь актуальным в Америке шестидесятых.

Взаимопроникновение планов повествования и свободное перемещение между ними действия оказывается в контексте романа более чем оправданным. Для Герцога, который только что пережил тяжелую моральную травму и живет исключительно памятью сердца и взлетами мысли, нет ни давнего, ни недавнего прошлого, а есть травмирующий реальный мир, где он не находит себе места, и его родная стихия – мир чувств (детство, любовь Соно Огуки, романы с Вандой и Рамоной) и мир идей (эпистолярная эпопея), куда он постоянно ускользает в поисках самого себя.

Мозес Герцог во всех отношениях человек «не от мира сего». Гуманитарий по роду занятий и по призванию, живущий в середине технологического XX века, он представляет собой некий великолепный анахронизм. Тема его диссертации «Место Природы в английской и французской политической философии XVII – XVIII веков» символично: герой живет в круге идей Просвещения, полемикой с которым пронизана вся культура Запада XX века. Еще более актуальна тема его последующей монографии – «Романтизм и христианство»; его любимые авторы – английские классицисты Джон Драйден (XVII век) и Александр Поуп (XVIII век), томиками которых он «утешается» во втором туалете в подвале людевилльского дома во время начальных размолвок с Маделин.

Правда, воодушевленный женитьбой на Маделин, он задумал было написать работу, «где были бы реально учтены революции и катаклизмы двадцатого столетия». Знаменательно, что из этой затеи ничего не вышло: «его честолюбие резко одернули. Гегель причинял ему массу беспокойства». В момент кризиса, «перебирая на вонючем диване столетия – девятнадцатое, шестнадцатое, восемнадцатое», – он останавливается на последнем, своем любимом, и «выуживает» оттуда «афоризм, который ему нравился: "Печаль, сэр, – это вид безделья"».

Все это вместе взятое, а главное, его стремление понять и осмыслить свой жизненный крах, найти разумные основы человеческого существования – выдает склад личности человека эпохи Просвещения: «Разум существует! Разум... И вера, основанная на разуме. Без этого, только организационными мерами развала жизни не остановить. ...Каждому переделать свою жизнь. Переделать!» – отстаивает свою позицию Герцог в одном из писем. Эти слова, однако, соответствуют уже поздней стадии просветительского сознания (сомнение в действенности организационных, бюрократических мер, мысль о «развале жизни») и ассоциируются с кризисом Просвещения, с сентименталистским движением рубежа XVIII – XIX веков. Неслучайно главный интерес Герцога в расцвете его научной карьеры – проблемы, «в которые вовлекла его "Феноменология духа", а именно: место и роль "закона сердца" в западной традиции, корни сентименталистской этики».

Герой и сам живет по «закону сердца». Когда он думает о насмешке «индустриальной цивилизации над духовными порывами... над его душевным страданием, жаждой истины, добра... у него жалко болит сердце». Он сожалеет, что его дочь Джун, так похожая внешне на бабушку Сару Герцог, воспитана не «в герцогских заповедях сердца». «Зачем мне досталось такое беспокойное сердце?» – вопрошает он сам себя. Все его беды проистекают оттого, что если он любит, то «любит по-герцогски неумеренно, всем переполненным герцогским сердцем». Пусть его «закон сердца» коренится не в западной, а в фамильно-еврейской, герцогской традиции, Герцог-гуманитарий – сентименталист не только по его научным пристрастиям, но и по складу души. Он сентименталистский герой.

Его несовременность была востребована в узком академическом кругу, где он прежде вращался, но она не находит применения в обыденной жизни, делает его смешным в глазах окружающих, приносит ему зло: «Нетерпение, любовь, усилие, головокружительная страсть, от которой делаешься больным, – с этим как быть? Сколько еще мне выносить это битье изнутри в мою грудную преграду? ...Пылкая, неповторимая, исступленная любовь, обернувшаяся злом».

Вместе с тем, именно подобные Мозесу Герцогу люди-«анахронизмы» удерживают мир на грани человеческого, не дают ему погрузиться в бездушие и бессердечие. Именно так решает образ Герцога Сол Беллоу, наделяя героя интеллигентским комплексом ответственности и вины, чувством личной причастности ко всей боли мира – от убийства Джона Кеннеди («Острой болью вспомнился покойный президент») до смерти несчастного ребенка, забитого собственной матерью. Этот последний случай, о котором Герцог узнает, попав на судебное заседание, производит на него впечатление более глубокое, чем собственные невзгоды. «Я отказываюсь понимать! – впервые формулирует он еретическую для себя мысль. – И молиться... о чем молить в современной... постхристианской Америке?». И все же когда после этого Герцог летит в Чикаго, к дочери, он видит за иллюминатором самолета «Солнце – как знак прививки против всеобщего распада». В самые черные минуты своей личной жизни он осознает, что «всегда есть за что благодарить судьбу... И он, надо сказать, благодарил ее».

Такие люди, как Мозес Герцог, спасают мир от стандартизации, нивелировки личности, делают его ярче и красочнее. Художественный образ Герцога неисчерпаемо сложен, как бы соткан из противоречий. Зрелый ученый муж, известный не только в американской, но и в европейской научной среде, в житейских ситуациях Герцог выступает простаком: он наивен и доверчив, как малый ребенок, что в его сорок семь лет выглядит чудаковатостью. Он одновременно утонченный интеллектуал и «глупый Мойше» (уменьшительная форма имени Мозес), комический персонаж «еврейских» анекдотов. Иудей по рождению, но человек в целом неверующий, он живет по законам христианской этики. Весьма терпимый к человеческим слабостям, в том числе и к своим собственным (Герцог с готовностью отзывается на голос плоти), он оказывается праведником – в христианском смысле слова.

«Я в долгу перед силами, сделавшими меня человеком», – думает герой и изо всех сил старается удержать в себе и отыскать в других людях «это человеческое, ради чего только и стоит выживать».

Задан ия

? Каковы историко-литературные корни образа заглавного героя? Какое значение имеет «несовременность» героя в контексте произведения?

? Насколько характерно для литературы середины XX века композиционное решение романа? Прокомментируйте роль композиции в раскрытии характера Мозеса Герцога.

? Найдите в тексте примеры использования автором таких форм повествования, как «поток сознания» и несобственно-прямая речь. Почему, на ваш взгляд, именно последняя является в романе ведущей?

? Опираясь на текст, определите, каковы стилистические особенности писем и фрагментов писем Мозеса Герцога, приведенных в романе. Каков смысл обращения автора к эпистолярной форме, как она взаимодействует с другими формами повествования?

? Какие основные понятия постоянно повторяются в письмах и размышлениях центрального героя? Найдите в романе примеры лейтмотивного использования этих понятий. Прокомментируйте их роль в контексте произведения.