Зарубежная литература XX века: практические занятия - Коллектив авторов - Страница 44

Это прямая цитата из стихотворения французского поэта-символиста Жюля Лафорга, у которого дамы беседуют о художниках Сиены. Ирония по отношению к дамам, как бы ведущим бесконечную натужно «культурную» беседу, здесь соединяется с появлением той внешней инстанции, с позиций которой оценивает себя Пруфрок. Неуверенный в себе, он нуждается в ободрении дам; этот рефрен воплощает общество, чьими глазами смотрит на себя герой поэмы.

Элиот не просто переносит в поэзию открытие художника-импрессиониста Клода Моне, который начал изображать разноцветные лондонские туманы. Сам подбор глаголов в этих строках заставляет увидеть туман как бродячую кошку, которая пытается проникнуть внутрь дома, где в уютной гостиной дамы беседуют о Микеланджело. Слова «кошка» в тексте нет, но эта метафора развивается: «одолев террасу одним прыжком», туман клубком сворачивается в доме и засыпает.

Погруженного в самого себя Пруфрока туман наводит на вопрос о возможном времени, когда туман его собственных чувств рассеется. Он говорит в следующей строфе, что и для него придет время встречать людей без дрожи, время убивать и созидать, время «трудов и дней» (это аллюзия на один из первых памятников греческой литературы, поэму Гесиода «Труды и дни»). Тем самым Элиот дает понять, что Пруфрок хочет быть эпическим героем, хочет жить полноценной, героической жизнью, но уже через строку эти иллюзии рассеиваются, и он возвращается в свое привычное состояние, его время опять превращается во время «мнить, сомневаться, и боязливо примеряться к бутерброду с чашкой чая».

В гостиной с дамами за чашкой чая Пруфрок задает свой главный вопрос: «Я посмею? Разве я посмею?» Нет, он не посмеет «потревожить мирозданье», потому что он слишком зависим от условностей («Мой галстук с золотой булавкой прост и строг»), боится чужого мнения («Люди скажут, «Посмотрите, он лысеет!»), подступающей старости, потому что в нем бушуют «сомненья, отступленья и терзанья». Время его жизни утекает под болтовню дам, в никчемной суете светских обязанностей, и он находит для своего ощущения великолепный образ: «Я жизнь свою по чайной ложке отмеряю». Выражение «отмерять жизнь» – стертая метафора, привычная идиома, но добавление в качестве меры жизни по чайной ложке выражает всю глубину отчаяния Пруфрока. Метонимия заменят качество количеством, и вместо того чтобы жить жизнь, Пруфрок отмеряет ее по чайной ложке. Он страдает от невнимания женщин, всегда «берущих его в кавычки», т.е. не принимающих всерьез.

Мироощущение героя современной литературы, личности заведомо негероической, – это мироощущение насекомого, которое поймали и вот-вот усыпят:

Поймавшие его руки, мучающие его женские руки подробно описаны в следующей строфе. В любовной песне ожидаешь встретить прекрасные женские руки, тогда как у Пруфрока:

Его слишком пристальный взор замечает то, чего не видно затуманенному взору романтического поэта – волоски на женских руках, совершенно немыслимые в поэзии XIX века, где женщина была прежде всего гением чистой красоты.

Как бы преисполнившись отвращения к себе за столь низкие подробности, за ничтожность в собственных глазах, Пруфрок восклицает:

Это метонимия краба или рака, животного, питающегося падалью. Как краб, обитатель немых морских глубин, Пруфрок хочет погрузиться в молчание. Но краб пускает в дело все отходы, и точно так же, по мысли Элиота, современный поэт должен создать из отбросов, из уродства и падали деградировавшего мира нечто жизнеспособное, и в этой жизненности уже будет заложена новая красота. Кроме того, «корявые клешни» – это отсылка к словам шекспировского Гамлета в разговоре с Полонием (акт 2, сцена 2), когда Гамлет говорит о раке, который передвигается, пятясь назад.

Пруфрок возвращается к своей озабоченности и все больше уверяется в том, что «после чая и пирожного не нужно заходить за край возможного».

В последней трети поэмы рефрен меняется на «Это все не то» – выражение тщетности любых усилий, любых поступков и слов. Здесь Пруфрок ощущает невозможность самовыражения в слове, он «лишается слов». Он примиряется с отказом от действия и обосновывает его тем, что он не Лазарь, восставший из мертвых, не пророк и не герой. Пруфрок взывает к сочувствию и жалеет сам себя, ведь он чувствует себя так, словно он вскрыт, словно его нервы освещены для всеобщего обозрения волшебным фонарем. Так ли уж нужны усилия, необходимые для завоевания женского внимания, или без него можно обойтись? Ответ дают не только произнесенные слова Пруфрока («Уж так ли нужно...»), но и многочисленные здесь скрытые аллюзии, самая важная из которых – строка 92: «В комок рукою стиснуть шар земной». Это отсылка к известному стихотворению «К застенчивой возлюбленной» Эндрю Марвелла, поэта-метафизика XVII века, где он убеждает возлюбленную отбросить сомнения и уступить его желаниям, потому что жизнь коротка. Пруфрок тоже страшится смерти, осознает краткость земной жизни – но в той же ситуации ведет себя противоположным образом, отказываясь от любви вообще. Колебания и нерешительность Пруфрока заставляют его сравнить себя с первым рефлектирующим, колеблющимся литературным героем нового времени, с принцем Гамлетом (первая аллюзия на Гамлета была скрытой):

Шуты, встречающиеся в целом ряде пьес Шекспира, на самом деле очень значимые, всегда проницательные и тонко чувствующие персонажи, но Пруфрок прав – он в лучшем случае лишь служебный, а не самостоятельный игрок в пьесе жизни, и его неспособность к поступку выражена в колебаниях, преследующих его по поводу простейших повседневных действий:

Предел достижимой для него мужественности – выйти на пляж в засученных белых брюках; по сравнению с его привычным твердым воротничком закатанные брюки, конечно, символизируют раскрепощенность, вызов условностям. К концу поэмы читатель привык скептически относится к любым утверждениям Пруфрока о себе, поскольку он постоянно себе противоречит, поэтому и слова «я не трушу» лишаются однозначности и подвергаются ироническому переосмыслению. Тема героизма, таким образом, завершается в поэме признанием невозможности для Пруфрока достичь статуса героя.

Не менее важная для «Любовной песни» тема взаимоотношений с женщинами получает развязку в заключительных шести строках поэмы, где речь идет о русалках. Русалки – воплощение опасной женственности, соблазна, они прекрасны, когда мчатся в море, но увы – Пруфрок смотрит на них с берега и знает: «Их пенье не предназначалось мне». В столь вожделенный для него женский мир ему нет доступа. Способ рифмовки и ритм последних шести строк напоминает о завершении классического сонета, о форме, которая всегда ассоциируется с Петраркой. Но в отличие от Петрарки, у которого была Лаура, Пруфрок обречен на существование без любви.