Президент - Ольбик Александр Степанович - Страница 126

— Кто ты? — спросил Олег и взял человека за руку. — Я свой, русский…

Он видел, как человек, открывая рот, пытался сложить слова, но вместо этого из горла выходил сдавленный клекот. Однако глаза как будто стали осмысленнее, они на мгновение закрылись и Воропаев увидел, как через веки просматриваются зрачки. Это его поразило… Он взял пленника под мышки и почувствовал его невесомость. Он был легче малого ребенка. Но унести он его не смог: ноги у пленника тоже были скованы цепью и Олег уложил человека на место. И вдруг Воропаев услышал тихие, невнятные, как будто склеенные липкой слюной слова: «Я генерал… русский, два года здесь…»

Воропаев силился вспомнить фамилию генерала, о котором так много писали газеты, но, видимо, увиденное вышибло из него способность вспоминать.

— Мы вернемся за вами, — Олег ощутил свою беспомощность да и время было не с ним. Вытащив из кармана яблоко с грушей, он положил их рядом с черепком, в котором на донышке была вода, и отступил на шаг. Он больше не в силах был смотреть на этого до предела измордованного жизнью человека.

Но когда он бежал по коридору, чтобы вернуться назад, позади раздались выстрелы, крики, суматоха… Он прислонился к стене и снял предохранитель. Из-за угла, за которым угадывалась скала, появились люди и он, к своему облегчению, увидел Гулбе с Виктором Штормом. Они вели, или, вернее, тащили за руки упирающегося человека. Он все время подгибал колени, скалил зубы, которые белой стрелкой прорезали густую черную бороду.

— Здесь я, «Алик» , — предупредил товарищей Воропаев. — Кто этот мудак, ради которого вы тут застряли?

Когда они подошли ближе, Гулбе, отдыхиваясь, произнес:

— Этот выползень прошлым мартом со своими гаденышами уложил целую роту…

— Вы лучше посмотрите вон туда, там наш генерал загибается.

Боевика уложили лицом в землю, ему на спину ступила нога Воропаева. Ствол автомата он уткнул ему в затылок. Гулбе со Штормом отошли к яме, где сидел закованный человек.

— Он готов… умер, — сказал возвратившийся Гулбе. — Тут мог быть только один генерал… генерал Цвигун…

— Да я только что с ним разговаривал, — у Воропаева тоже что-то случилось с голосом. Он вернулся к яме и, действительно, человек откинув свой неправдоподобно огромный череп к стене, широко раскрыв рот, словно он кого-то звал на помощь, не подавал признаков жизни. — Эх, старина, мать твою так-перетак, ты что же, не выдержал встречи со своими… — Тугой комок подкатил к горлу и Воропаев, чтобы снять невыносимую с души маяту, присел на корточки, утопил голову в колени и разрыдался. Потому что на мгновение он сравнил страдания этого человека с теми, которые выпали на его долю. В припадке бешенства Воропаев, подняв ствол автомата, направил его в сторону раздражавшей его люстры. И стрелял до тех пор пока не угас последний светильник и не оборвался трос, поддерживающий ее на весу. Люстра с грохотом упала на пол и последние стеклянные висюльки, сохранившиеся от пуль, звонко разлетелись по углам.

Они уже подходили к лестнице, когда услышали наверху стрельбу.

— Да пристрелите вы эту суку, — Воропаев указал автоматом на пленного боевика. — Слышите, возвращается его отряд, сейчас будет не до него…

— Мы не можем его убивать, Гараев должен всю оставшуюся жизнь провести за решеткой.

— Наивняк, боюсь, что прежде тебя съедят земляные черви, — Воропаев кинулся по лестнице наверх, где Изербеков уже вел бой с входящими в ущелье боевиками.

Гулбе подтащил пленного к лестнице и наручниками приковал его к перилам. Вместе с Виктором они тоже побежали наверх.

…Так получилось: Изербеков, намерившийся сообщить о возвращении боевиков на базу полковнику Шторму, был на половине пути к овальному входу, когда услышал конское ржание и скорее почувствовал, чем увидел, спускавшихся в ущелье людей. Он повернул назад и, путаясь ногами в кустах можжевельника, устремился к тому месту, где находились гранатомет и миномет, принадлежащие боевикам. И опять ему пришлось переступать через тела убитых и опять внутри него что-то запротестовало, но страх и опасение, что он не успеет занять позицию, гнали его вперед.

Станину гранатомета покрывала обильная роса, руки соскальзывали с металла. Однако ободряло то, что коробка с выстрелами была на месте и оставалось только выбрать нужный азимут. И когда он развернул гранатомет, уселся у его затвора, широко раскинув в сторону ноги. Автомат положил рядом, ладони тщательно вытер о штанины.

Он видел как впереди вспыхнул огонек, возможно, кто-то из боевиков прикуривал, услышал цоканье копыт, разговор, смех и речь, которую, он хорошо понимал. И он подумал — почему они так беспечны, почему идут в открытую, и неужели у них не было связи с теми, кто находился под скалами? Но ведь и они с Воропаевым тоже не могли соединиться со своими… хотя почему не могли, ведь возможен был и другой вариант… Возможно, просто не с кем было соединяться? От этой мысли холодок прошел по спине и Махмут взялся за поручни гранатомета.

Ствол был задран кверху и он его выправил в горизонтальное положение. Или почти в горизонтальное. И когда, как ему казалось, до цели оставалось метров триста, а может, и того меньше, он начал стрелять, на несколько градусов смещая ствол гранатомета то влево то вправо. Отдача была тугой, тренога не имея под собой вязкой почвы, скользила и перемещалась по каменистой насыпи и ему надо было все время ее укрощать. Но не это его волновало, после пятого выстрела его слух поразило лошадиное ржание — оно походило на плачь ребенка, тоскливое и болезненное. Однако он услышал и человеческие крики — грубые и гортанные, сопровождаемые неистовой интенсивности стрельбой…

Появившиеся из подземелья Гулбе с Виктором, пригнувшись, перебежали к противоположной стене ущелья и заняли оборону.

— Если они сюда просочатся, — голос у Виктора загустел и стал неузнаваем, — нам отсюда не выйти. Ни одному…

— Махмута надо поцеловать в темечко… Просто молодчага парень, — Гулбе, не стреляя, выжидал, всматриваясь в темень, и после каждого выстрела гранатомета закрывал глаза, чтобы взрывы их не слепили.