Голодная дорога - Окри Бен - Страница 80

– Не бойся.

Я больше не боялся. Голос Мамы был в моей душе. Дух парил над зеленой дорогой, и, когда мы приземлились, я услышал позади нас страшный раскат грома, как будто бог хлопнул в свои гигантские ладони. Мама нежно уложила меня на кровать. Серебряные шнурки, привязывавшие меня к духу, ослабли. Потом они и вовсе исчезли. Когда я встал и обернулся назад, то увидел, что пропасти не стало и золотая долина тоже исчезла.

– Теперь она появится где-нибудь в другом месте, – сказал дух.

Дух поспешил вперед, и я с неохотой за ним последовал. Дорога тянулась вверх. Деревьев вокруг не было. Я услышал, как шепчутся реки.

– Там, на самом верху дороги, встречаются все реки этого мира, – пояснил дух.

– И что там бывает?

Мама коснулась моего лица. Ее пальцы пахли розмарином.

– Когда мы придем туда, я все тебе расскажу.

Мама вышла из комнаты, и я стал еще светлее. Но подъем по долгой дороге сказался нелегким.

– Я голодный.

– Ничего не ешь, – сказал дух. Сам он брал еду из воздуха и блаженно ее поедал. – Если ты что-нибудь съешь, ты никуда не дойдешь и потеряешь способность вернуться. Ты застрянешь здесь, в этих мрачных мирах.

Мы шли по дороге очень долго. Я сильно устал, но дух не давал мне роздыха. Мы подошли к болоту, кишащему крокодилами и змеями. Болото булькало. Желтые пузыри лопались на его поверхности. И затем на другом берегу возникла птица с лицом Мадам Кото. Змея подползла к птице. Раздался внезапный звук, и птица взлетела. К моему ужасу, из болота высунулась желтая рука, взлетела в воздух и с леденящей аккуратностью схватила птицу. Затем рука стала медленно исчезать вместе с птицей в болоте.

Дальше я увидел ящерицу с лицом слепого старика. Она играла на аккордеоне, сидя у дорожной канавы. Я погнался за ней.

– Вернись! – приказал дух.

Я пропустил его слова мимо ушей и продолжал преследовать ящерицу, которая удрала в аквамариновый подлесок. Я стал продираться и догнал ящерицу. Я наступил ей на хвост, и хвост остался на земле. Ящерица, пораженная, на мгновение остановилась. Затем я швырнул ей в голову камень, но ящерица увильнула, бросив свой крохотный аккордеон, – который я вдребезги разбил камнем, – издав музыку ярости. Я все еще судорожно искал ящерицу, в надежде окончательно ее прибить, потому что был уверен, что это отразится на слепом старике, когда подошел дух и оттащил меня.

Мы продолжили подъем по дороге. Вскоре ее зеленая поверхность уступила место зеленым камням и скалам. Они были острые, и каждый шаг причинял боль. Затем камни и скалы превратились в луг, усеянный осколками яркого зеленого стекла, которые врезались в ноги. У меня шла кровь все время нашего пути вверх по дороге. Позади на зеленом оставались красные следы, кровь испарялась, и ее пары окрашивали воздух.

– Тебе нужно избавиться от крови, прежде чем ты туда прибудешь, – сказал дух.

Когда я подумал, что не могу больше выносить боль и голод, когда по обочинам дороги стали попадаться высохшие трупы, детские скелеты, черепа, ритмично выстукивавшие зубами стихи, дорога превратилась в зеленый поток. Он был из густых дикорастущих трав. Мы взошли на этот травяной ковер.

– Скоро мы достигнем великой реки, – сказал дух. – Будь осторожен. Когда мы пересечем реку, обратного пути уже не будет. Твои спутники, весь мир духов и богиня духов речных устроят замечательный банкет в твою честь, потому что ты их чудесный друг.

Мы двигались дальше. Я плелся позади, в животе у меня сосало, ступни болели, и кровь больше была не красной, но синей, как чернила. Она расписывала мою историю по спутанным травам. Дух шагал впереди, время от времени оборачиваясь посмотреть, следую ли я за ним. Затем зеленый поток превратился в плато из шелка, или же это был туман, или просто облака? Вокруг себя я слышал плач. Вскоре дух крикнул:

– Смотри! Я вижу берег реки!

Меня не затронул его восторг. Мы приблизились к берегу реки. Она была такой ровной и гладкой, что было сложно представить, что она состоит из воды. Она напоминала пустоту, ничто, воздух. Рядом с берегом было причалено каноэ. Рядом с каноэ стояла фигура в черном капюшоне. Я понял, что это перевозчик мертвых.

Когда мы подошли к самому берегу, я не увидел никакой живности. Ни дуновения не проносилось над рекой. Не было ни тумана, ни брызг, и ничто не колыхалось на ее ослепительной поверхности. Не раздавалось никаких звуков, и нельзя было услышать даже нежнейшего шепота ряби на воде. Когда мы приблизились к каноэ, фигура поднялась. На поверхности воды, пугающей и неподвижной, напоминающей расплавленное серебро, множились отражения фигуры. Только тогда, когда я как следует пригляделся к реке, я понял, что она представляет собой большое спокойное зеркало. Каноэ стояло в дымке света, не беспокоя зеркальную гладь. В свете другого мира, собирающегося на мерцающей поверхности, я становился прозрачным, свет вычеркивал меня из реальности, превращал в призрака. На какое-то мгновение мои глаза, залитые светом и серебром, перестали видеть. И затем Папа вернулся обратно в комнату с луной в глазах.

Он вознесся надо мной как башня.

– Сын мой, – сказал он мягко, – сегодня ночью я выпил луну. В моей голове проносится чудесный ветер. Звезды играют на флейте. Воздух сладок от музыки невидимых гениев. Любовь кричит в моей плоти и поет странные песни. Дождь сыплет цветами, и их ароматы заставляют меня дрожать, словно я становлюсь, наконец, настоящим мужчиной. Я вижу в нашем будущем великое счастье. Я вижу радость. Я вижу, как ты выходишь из солнца. Я вижу золото в твоих глазах. Твое тело блестит пылью драгоценных камней. Я вижу твою мать, ставшую самой прекрасной женщиной в мире.

Затем он затих.

Я хотел, чтобы он продолжал говорить. В его словах для меня были вода и еда, и новое дыхание. Но он молчал, и его тихое дыхание не поднимало ни малейшего ветерка над поверхностью великого зеркала.

И затем, к моему величайшему изумлению, Папа встал на колени у моей кровати. Он положил голову на подушку, и запах алкоголя исходил из его тихого дыхания. Когда он отвел луну своих глаз от меня, словно ему было стыдно открывать то, что его освободило, фигура у каноэ повернулась к нам и сняла свой плащ с черным капюшоном. Перед нами в черном свете стояла молодая обнаженная женщина с лицом старухи. Ее глаза были тверже и сверкали ярче, чем алмазы.

– Где перевозчик? – спросил властно дух.

Его голос покатился по зеркальному горизонту, с каждым эхом становясь острее. Женщина не отозвалась. Она сделала шаг навстречу нам, и впервые я заметил, что вместо ног у нее львиные лапы. Ее глаза были как у тигра. Дух прошел вперед, устремившись к каноэ, стараясь отодвинуть ее с пути. От их соприкосновения вспыхнула молния. Свет был такой ослепительный, что на какое-то время я видел только две луны, вращающиеся в стакане чистого алкоголя.

Папа говорил:

– Я вижу, как мы танцуем на чудесном пляже. Русалка поет нам из воды. Я вижу, как дни наших несчастий становятся светлыми. Сын мой, мой единственный сын, твоя мать никогда не перестанет быть молодой женщиной, полной надежд, а я молодым человеком. Мы бедные. У нас нечего дать тебе, кроме нашей любви. Ты вышел из самых глубин нашей радости. Мы молились за тебя. Мы хотели тебя. И когда ты родился, у тебя на лице была эта таинственная улыбка. Шли годы, и мы видели, как улыбка таяла, но ее таинственность оставалась. Думаешь ли ты о нас? Каждый раз, когда моя голова разрывается от работы в гараже, мою душу переполняют добрые мечты о тебе. В этой жизни ты видел, какой сладкой может стать даже печаль. Наша жизнь получилась музыкой печали. Так как же ты можешь прийти и потом просто так уйти? Ты разве не знаешь наших несчастий? Знаешь ли ты, что мы не сможем перенести твой уход? Говорят, что ты – ребенок-абику, что ты равнодушен к своим родителям, что ты холодный, что глаза твои созданы только для того особого духа прекрасной молодой девушки с золотыми браслетами на руках и медными браслетами на ногах. Но я им не верю. Ты плакал по нам и слезами оросил древо любви. Мы страдали ради тебя. Страдание – это наш дом. Не мы придумали эту странную кровать, на которой мы должны спать. Но этот мир реальный. Я проливал в нем кровь. И ты тоже. Твоя мать пролила крови больше, чем мы с тобой. Здесь есть прекрасные молодые девушки с мягкими нежными голосами и глазами, которые Бог наполнил лунным светом. Должен ли я петь тебе всю ночь, семь дней подряд, и принести в жертву двух белых куриц и две восхитительные бутылки огогоро, чтобы ты меня услышал? И даже сейчас твоя мать бродит в ночи, обращаясь к ветру, к дороге и к ангелам, она ищет, как обратиться к тебе. Неужели эта жизнь тебя совсем не трогает? Когда ты играешь на улице и видишь, как умирают дети, слышишь, как плачут матери и как старые люди поют о каждом чудесном рождении, неужели это не трогает твое сердце? Здесь царствует печаль. Но у нас есть и праздники. Мы знаем особые радости. Мы знаем печаль, но печаль – это сестра любви и матерь музыки. Я видел, как ты танцевал, сын мой. И если ты не будешь слушать мою песню, я не стану больше петь.