Голодная дорога - Окри Бен - Страница 45

Я не мог ничего видеть. Но через улицу я услышал, сначала шепотом, а потом громко:

– Азаро! Азаро! Где ты?

Это была Мама.

– Азаро! Азаро!

Затем снова наступила тишина. Из моего детского часа темноты я слушал, как Мама ждала моего ответа. Но ночь и ветер разделили нас. Я в страхе прислушивался, как ветер играл моим именем.

– АЗАРО! АЗАРО!

Ветер переносил мое имя. Оно полетело к нашей части улицы и затем в сторону бара Мадам Кото. Имя окружало меня, летая над сгоревшим фургоном, и передавалось тысячами дрожащих голосов, словно Бог призывал меня глотками этих свирепых людей.

Даже мертвецы играли моим именем в ту ночь.

Я слышал из своего детства, как мое имя понеслось к бараку фотографа и эхом отдавалось в коридорах, пока совсем не стихло. Больше в ту ночь я не слышал маминого голоса.

Сидя в машине, охваченный страхом, я видел, как воскресают мертвецы. Я увидел, как они поднимаются в тот самый момент, когда пошла вторая волна разрушения, начавшаяся со скандирования наших противников. Мертвые присоединялись к жертвам, мешались с громилами, растворялись в ночи и кидались на наших противников. Мертвецы испускали вопли радости смертных, и синеватый багрянец ночи был для них храмом, искрящимся лихорадкой живых. Они упивались этой ночью зеркал, где тела отблескивали кровью и серебром. Мертвецы стряхнули с себя ржавчину жизни и взялись за смертоносную сталь. Их губы подрагивали среди неповиновения жертв, среди призраков политиков и их пустопорожних мечтаний, среди безумия громил, которые толком и не понимали, какой партии они отдали свою жестокость.

Это была ночь без памяти. Это была ночь, вывалившая свою ржавь вечного возвращения на дорогу наших жизней, дорогу, которая всегда была голодна до новых превращений.

Мертвецы, медленно пробудившиеся от спячки дороги, стали акробатами насилия. Они кувыркались среди мужчин, женщин и детей, захваченные мороком политики. Я слышал несколько голосов, без страха скандирующих новые кличи. Затем я услышал звуки битвы. Я слышал дерзкие вопли сопротивления, шаги, убегающие в темноту, сверкающую сталь, соприкасавшуюся с телами, насурьмленные груди поверженных наземь, и крики женщин со ступами для толчения ямса, толкущих тени. Я слышал, как сильные мужчины сгибались под мятежным ветром, и глубокие голоса выкрикивали имена грозных богов. Я понял, что наши враги потерпели поражение. Люди из квартала фотографа построили баррикады. Любопытно, что мертвецы заняли сторону жертв. Знакомые мне голоса смело выкрикивали:

– Дайте им отпор!

– Борись за свободу!

– Кидай камни!

– Отравили нас молоком!

– И словами.

– Своими обещаньями.

– И они хотят управлять страной.

– Нашими жизнями!

– Они напали на нас!

– На нашей собственной улице!

– Бей их без страха!

Засверкали мачете. Песни ритмично повторялись по слогам. Чары стиснутых зубов этой ночи были разрушены. Враги предприняли последнюю отчаянную попытку.

– Лей бензин на их дома!

– Сжигай их!

– Сжигай фотографа!

– Сжигай Азаро!

Я дрожал в фургоне. Кто-то забросил горящую головню в студию фотографа. Ее поймал мертвец и сожрал весь огонь. Кто-то бросил в воздух еще одну головню. Она упала на фургон и затрещала на капоте. Что-то заползло мне на ноги. Через боковое окно в кабину повалил дым. Фургон кишел пауками и червями. Я стал выбираться из фургона. Я уже просунул голову через окно, когда услышал оглушительный взрыв из квартала фотографа. И после взрыва настала глубокая тишина. Только ветер свистел поверх шума.

И затем тени, шаги, зеленые тела, свирепые ягуары, пожиратели огня, торговцы смертью, вдохновители мертвых и возмутители нашего сна превратились в летящие мячики, разбросанные ветром и силой взрывов. Темная стена тел пала. Голоса больше не звучали угрожающе, в них теперь был слышен страх.

Пистолетный выстрел, никуда не направленный, но пронзивший ночь, как будто звезда упала на нашу улицу, придал еще больше отчаяния паническому бегству врагов. Я слышал, как они падали друг на друга, бежали наперегонки с ужасом, который сами же сюда принесли, сталкивались с собственными тенями и со светящимися в темноте телами. Я слышал, как они призывали своих матерей, выкрикивали имена жен, сокрушаясь о том, кто же возьмет заботу об их детях, в то время как невинные разбивали бутылки об их головы, и мужчины улицы обрушивали град ударов дубинками по отступавшим, которые падали также под натиском рук, превратившихся в тупые безжалостные мотыги.

Новые силы влились в ночь, завладели этой ночью, сделали ее союзником жертв. Враги завели свои машины и умчались, исчезнув в конце улицы за баром Мадам Кото – сонм мертвецов начал спускаться в открытый кровоточащий рот земли. Я видел их из фургона. Я наблюдал за миром, скрывающимся в кладовую бреда истории. Мертвецы с глазами цвета индиго и серебряными взглядами исчезли в забытьи наших синих воспоминаний.

Обитатели улицы отвоевали себе эту ночь. Голоса заново пробудились. Одна за другой стали зажигаться лампы. Люди собирались у входа в поселение. Не было только фотографа, чтобы запечатлеть события этой ночи и сделать их реальностью посредством своего магического инструмента. Я вышел из фургона и побежал через улицу, в распростертые объятия Мамы.

Утром мы все узнали о раненых: одной женщине полоснули ножом по лицу, мужчине раскроили голову ударом мачете, у многих людей лица были распороты битыми бутылками, другие были избиты железными прутьями, у одного мужчины оторвано пол-уха, у женщины были ожоги на спине. Помимо жертв невинных, мы узнали также о смерти одного врага. Мы также услышали, что каждая партия обвиняла другую в этом жестоком нападении.

Энергия, которая ушла на войну, истощила улицу. Мы не отпраздновали успех нашего сопротивления. Мы знали, что это еще не все беды, что репрессии отложены на другую ночь, когда мы окончательно забудем про эту. Обитатели улицы, устрашенные и яростные, создали дежурные отряды. Они вооружились ножами, дубинками и пневматическими пистолетами. Мы ждали, что на нас опустится новая железная кара. Мы долго ждали, но не случилось ничего из того, что предсказывали. После двухнедельного дежурства отряды были распущены. Мы снова погрузились в нашу обычную жизнь.

Фотограф совсем исчез. Его комната была разрушена: дверь разбита, одежды изорваны в лоскутья, матрасы изрезаны, снимки и негативы испорчены, некоторые из камер сломаны. Лендлорд его поселения, не питающий симпатий к героям, везде искал его, требуя, чтобы он починил дверь.

Мы боялись, что фотографа убили. Его стеклянный шкаф лежал в руинах и выглядел совсем неприкаянно. Он стал неким воплощением того, что могут сделать влиятельные силы в стране, если кто-то поднимет свой голос против коррупции. И поскольку фотографа не было на месте, чтобы запечатлеть события той ночи, в газетах ничего о них не появилось. Получилось, что событий как бы и не было. Они остались слухами.

Поначалу улица была заколдована страхом. Владельцы столиков по вечерам прекратили продавать товары. Улица стала выглядеть темнее, чем раньше. Люди стали такими подозрительными, что перестали открывать двери, особенно когда в них кто-то стучал. Те, кто обычно уходил пьянствовать и возвращался поздно, теперь пили в своих комнатах и пели, сидя взаперти.

Спустя какое-то время стало ясно, что больше не случится ничего знаменательного и новых репрессий не последует. И многие из нас даже перестали верить своим воспоминаниям. Мы начали думать, что лихорадка той ночи была чем-то вроде коллективного сновидения. Это бывало раньше, это будет еще. Но, что бы ни происходило, река из диких ягуаров продолжала свое течение под поверхностью наших голодных дорог.

Многими ночами в мои детские часы Мама рассказывала мне истории об аквамариновых началах. Под неусыпным белым глазом луны, под небом цвета индиго, в золотом свете нашей жизни в маленькой комнатке, я слушал мудрость старинных песен, которые выводил Папа надтреснутым воинственным голосом. Очарованный кобальтовыми тенями, таинственным аквамарином воздуха и серебряными взорами мертвых, я прислушивался к тяжелым образам радости. Я слушал рабочие песни, песни урожая и песни о тайнах героев.