Князь оборотней - Волынская Илона - Страница 101

— Мама? — неуверенно переспросила Аякчан.

— Ох, как приятно! — великая Уот звучно шмыгнула носом. — Когда тебя мамой зовут… — Рот ее плаксиво поехал на сторону, на кончике длинного носа повисла отливающая алым капля. — Мы только повстречались, а ты такая занятая девочка, все бежишь куда-то, не то что я, бездельница… Вот и хотела поглядеть, куда это вы все побежали…

— Сюда, — только и смогла пробормотать Аякчан — взгляд у нее снова был дикий, точно вместо матери перед ней предстала невиданная на Средней земле диковина, причем не слишком приятная. — Тут… мы надеемся… еще живые люди…

— Почему они не выходят? — полюбопытствовала Уот.

— Потому что изнутри дверь открыть нельзя, только снаружи. — Хакмар оттеснил Хадамаху в сторону и склонился над замком. — По идее, здесь не прятаться от Огня, здесь его запирать надо. А то вон дяргулей не запирали…

— Деточка, тебя не смущают идеи этого юноши? Запирать Огонь, будто оленя в стойле! — громким шепотом спросила Уот, наклоняясь к уху Аякчан. — И кто такие дяргули?

Аякчан поглядела на мать крайне неодобрительно:

— Теперь я понимаю, почему у нас вечно пожары вспыхивают, Голубой огонь срывается, и албасы Огненных потопов из Нижнего мира удирает и творит, что хочет!

Губы Уот скривились страдальческой подковкой.

— Дяргули — такие животные, в них сидит Красный огонь. Твой Красный огонь! — подчеркнула Аякчан.

— Правда? Ой, как мило! — От печали не осталось и следа, Уот радостно захлопала в ладошки. — А они пушистенькие? Можно мне такого? А то у Калтащ — бобры, у Седны — тюлени, а я только возьму какую зверушку потискать… пшик, и нету! — Уот горестно развела руками. — А ведь я так горячо-горячо люблю животных!

— Нельзя! — не хуже Хадамахи рыкнула Аякчан. — Мы их утопили!

— Деточка… — умирающим голосом выдохнула Уот и поглядела на Аякчан, как оленья важенка на живодера.

Пылающий кончик меча Хакмара погрузился в оплавленный замок…

— Учитывая, что тут туда-сюда скакали Огненные звери, неплохо выдержала, — пробормотал он. — Но надо еще доработать…

Искры брызнули из замка. Хрустнул металл, и вдруг освободившаяся дверь отлетела назад на петлях… и тут же понеслась обратно с силой брошенного медвежьей лапой каменного мяча. Хадамаха прыгнул вперед, сгребая Хакмара за шиворот и отбрасывая в сторону. Железная дверь с грохотом шарахнула о косяк, опять распахнулась… и в проеме с ревом возник яростный, оскаленный, вскинувшийся на дыбы медведь. Мгновение постоял так… и с глухим, облегченным рыком рухнул на четыре лапы и ткнулся тяжелой квадратной башкой Хадамахе в живот.

Хадамаха медленно выдохнул скопившийся в груди ужас и опустился на колени, обхватывая голову медведя обеими руками.

— Брат… живой… — шептал он, запуская пальцы в лохматую колючую шерсть.

— Ох, как трогательно! — пробормотала Владычица Огня Уот и всхлипнула.

Свиток 51,

где Донгар узнает, что потерял своего отца

За распахнутой дверью началось шевеление. Хадамаха заставил себя подняться и, напоследок с силой проведя ладонью по шерсти Брата — словно хотел убедиться, что тот и в самом деле жив, — протиснулся внутрь. Аякчан уже зависла у верхней притолоки — чем обходить закупорившего проход медведя, предпочла взлететь.

Первое, что увидел Хадамаха, были прижавшиеся к самой дальней стене Тэму.

— А… вы что здесь делаете? — растерянно спросил он. Он напрочь забыл про людей-косаток!

— Как ваши орать начали, что всех поганых чужаков надо перебить, мы как-то сразу подумали, что это не только людей касается! — криво ухмыльнулся старший из Тэму. — Да и напомнили нам — очень прямо!

Под глазом у него красовался здоровенный синяк. Сзади смущенно заворчали. Хадамаха оглянулся. Отец, в человеческом облике, сидел на полу напротив непреклонно отвернувшегося от него Брата и пытался погладить шерсть на загривке своего второго сына — протягивал руку и замирал. Не решался. Рядом с Братом — и когда только успела проскользнуть! — стояла лишенная крыльев жена Канды и буравила отца таким взглядом, что тот, кажется, мечтал просочиться сквозь каменные стены. Сам Канда лежал на спине, и лицо его было неподвижно и лишено всякого выражения, как у грубо вырезанного деревянного идола, а глаза пустые и тусклые, точно старые потертые пуговицы. Рядом с ним так же неподвижно сидела дочь Эльга. Когда-то роскошный ее халат превратился в лохмотья — длинные рваные ленты, как бывает от ударов когтей.

Хадамаха вдруг ясно и отчетливо представил себе: сперва исчезают все участники камлания. Лишь сам Канда — пустая, лишенная души оболочка, будто окаменев, застывает посреди вырубки. Растерянные люди оглядываются по сторонам, гадая, куда могли все деться. Испуганная девушка бросается к отцу — трясет его, тормошит, зовет. А потом из разверзшихся небес начинают сыпаться разъяренные родовичи… и вот уже неспособная даже кричать от ужаса Эльга мечется между тиграми, злыми, болезненными ударами когтей полосующими на ней одежду. Теми самими молодыми тиграми, которым так понравилась хорошенькая дочь шамана. Снова рык… и злющая тигрица врезается одному из тигров в бок, отбрасывая его прочь от девушки.

Хадамаха поднял глаза на стоящую у стены Тасху — тигрица ответила ему вызывающим взглядом. Почему-то он точно знал, что это она отбила девчонку у родовичей. И погнала к Буровой, пока Брат волок бесчувственного Канду. А Донгаров отец держал распахнутые ворота, крича: «Сюда, бегите сюда!» Здесь были все: и уцелевшие люди, Хадамаха даже узнал ободранных и закопченных стражников — Хуту с дядькой Батой, — и выжившие жрецы. Только отца Донгара не было. Хадамаха оглянулся — не было и самого Донгара.

— Он ушел, — ломким голосом сказала Тасха. — Заглянул, на меня даже не посмотрел и ушел.

Хадамаха снова шел темными жаркими коридорами. Он больше не бежал и не торопился — куда спешить, когда все уже случилось? Аякчан тоже знала — спешить некуда, но по давней привычке все норовила лететь, мчаться вперед… Хакмар усталым движением ловил улетающую жрицу за руку, а порой и за ногу, как ребенок — накачанный дымом бычий пузырь, рвущийся в небеса. Тасха шла за Хадамахой — она стала будто меньше ростом, и ее яркая и яростная тигриная дерзость угасла, словно присыпанная выгоревшим пеплом.

— Он сказал, что сможет нас защитить, — тихо говорила Тасха. — Донгаров отец сказал…

— Откуда ты знаешь, что старший жрец — отец Донгара? — спросил Хадамаха. На самом деле ему было все равно, но привычка… Днями въевшаяся стражницкая привычка все выяснять досконально и ловить подозреваемых на оговорках и противоречиях. Хотя какая Тасха подозреваемая, теперь-то…

— Так они похожи! — откликнулась Тасха. — Оба навроде ежиков — деловитые такие, безобидные вроде, шуршат себе по своим делам. А стукни лапой — и колючки во все стороны! Стальные колючки с ядом на остриях, — мечтательно закончила Тасха.

«Донгар — стальной ежик! — Хадамаху невольно передернуло. — Еще и ядовитый… От такой мысли и не захочешь, а того… поежишься. А Тасхе, похоже, нравится».

— Донгаров отец ушел куда-то, грохотало там, щелкало… А потом вернулся и кабана приволок… Тощий какой, а сильный, — с уважением сказала Тасха. — Не кабан. Отец. А у кабана из ноздрей… — Голос Тасхи прервался. — Огонь! Рыжий огонь! — В глазах девчонки стыл ужас. — А Донгаров отец того кабана — на двор! И еще ногой наподдал, чтобы тот злее был! Трубу какую-то в окошко выставил и давай кричать, чтобы люди убирались! А потом… — Девушка тяжело перевела дух и почти неслышным шепотом закончила: — Там, откуда он кабана приволок, загремело, загрохотало что-то и… и жарко стало очень. А Дангаров отец себя ладонью по лбу шлепнул и кричит: бегите по железной лестнице вниз, там комната, где Пламя на двери нарисовано, запритесь в ней, а я вас потом выпущу! И куда-то рванул! А Брат твой как заревет и нас к той комнате погнал. А некоторые спрашивать начали: куда бежать, зачем, почему медведь тут командует да не ловушка ли… тетка, которая из селения, как заорет…