Черный Баламут (трилогия) - Олди Генри Лайон - Страница 86

Было?

Не было?

Наклонясь, я зачерпнул горсть пепла и дал ему возможность медленно просочиться между пальцев. Не пепел — сажа.

Мокрая.

Мокрая?..

Я стоял на пепелище и тупо смотрел на свою чистую ладонь.

«Сами знаете, господин: грязь не пристает к Миродержцам, к таким, как вы…»

Где ты, пугливая апсара-уборщица?.. Что ты сказала бы сейчас, глядя на голого Владыку, попирающего грязь в чащобах Пхалаки?!

Нет, лучше мне не слышать того, что ты могла бы сказать…

— Ты был великолепен! — засмеялись позади меня цимбалы, выточенные весельчаком-ювелиром из цельного куска горного хрусталя.

Я обернулся.

— Ты был великолепен! — повторила Кала-Время, улыбаясь мне от ограды своего ашрама.

Странно: сейчас ее нагота не производила на меня прежнего впечатления, особенно если учесть, что Кала снова изменила облик — грудастая стерва-рыжуха, апсара апсарой, каких двенадцать на дюжину…

Я взял за глотку раздражение, без предупреждения восставшее из темных тайников души, и с наслаждением сжал невидимые пальцы. Лишь спустя мгновение сообразив, что пальцы сжимаю не я, а тот чужак, который сидел во мне с самого начала этого безумного дня, одного-единственного дня из жизни Индры-Громовержца, Владыки Тридцати Трех.

— Что здесь произошло? — Труба моего голоса дала трещину, пустив совершенно отвратительного петуха, но я ничего не мог поделать с горлом-неслухом.

Кала внимательно смотрела на меня, и под ее взглядом я почувствовал себя мерзавцем. Ощущение было удивительно острым, подобно синхальским приправам, от которых рот и гортань превращаются в факел, и что самое забавное, выглядело совершенно беспричинным. Если уж кто и имел все основания обижаться, так это Могучий-Размогучий Индра, изнасилованный Временем лет эдак на пятьдесят в глубь чужой жизни.

Я и не подозревал, что такое возможно.

— Интересно, — Кала грациозно присела на корточки, что для обнаженной женщины едва ли не одна из самых трудных задач, — интересно. Владыка… Ты всегда подхватываешься со своей очередной любовницы и бежишь сломя голову в чащобу? Да еще швыряясь молниями во все стороны, а потом заливая грозовым ливнем пожар, который сам же и вызвал?! Ты тайный асур-извращенец? Или это только мне повезло?!

— Я? Пожар?!

— Ну да! Извини, родной, но так и заикой недолго остаться!.. Я, конечно, рада, что к тебе вернулась твоя божественная сила, и мне льстит, что ее возвращение могло быть спровоцировано моими ласками, но…

Я легонько встряхнул рукой. С кончиков пальцев сорвались огненные змейки, радостно зашипев, они пропахали мокрую золу и угасли. Над головой, из косматой шевелюры ночных туч, раздалось ответное рычание, и звезды, которые вылезли было в прорехи, попрятались кто куда.

Гроза была здесь. Моя гроза. Ждала.

— Сколько… сколько сейчас времени, Кала?

Она шлепнулась прямиком на пышные ягодицы — в этом смысле новый облик был куда удобней предыдущего! — и расхохоталась. Надолго, взахлеб, самозабвенно, повизгивая от переполнявшего душу восторга и катаясь прямо по земле возбужденной пантерой. Когда до меня дошел смысл собственного вопроса, попытки спросить у Времени о времени, — губы Владыки раздвинулись помимо его воли, горло прочистилось заразительным хрюканьем, и еще один залп хохота потряс лес, переполошив зверье по меньшей мере на йоджану вокруг.

Полночь тихо приблизилась к двум пустосмехам и замерла. Она была пугливей трясогузки, эта полночь, палач сегодняшнего дня.

— Понял, — тихо спросила Кала, отсмеявшись, — понял, любовничек, каково оно: любить Время?! А вы, суры-гордецы, считаете, что все знаете обо мне…

Я промолчал. Даже сделал вид, будто пропустил мимо ушей двусмысленное «вы, суры-гордецы…» — не спрашивать же, кем Кала считает себя самое?! И впрямь: что я знаю о Времени? То же, что и все! Год жизни смертных равен суткам богов, двенадцать тысяч божественных лет — один день жизни Брахмы, а потом приходит ночь, и Вселенная гибнет от мышей до Владык, дабы возродиться с рассветом… Самого Брахму подобные умозаключения всегда доводили до белого каления, он мигом становился четырехликим и, дергая себя за четыре бороды, начинал с пеной у ртов опровергать и ниспровергать все подряд!

А мы смеялись.

Я, например, смеялся — как сейчас помню или даже проще — как сейчас.

— Ты видела? — Я погладил Калу по плечу, по худому плечу, которое я знал на ощупь, и лишь машинально отметил про себя очередную смену облика. — Ты видела то же, что и я?

— Ты имеешь в виду пожар. Владыка?

— Не притворяйся. Я говорю о Гангее Грозном по прозвищу Дед. Я говорю о первом воеводе кауравов, который первым же принял смерть на Поле Куру. Я говорю…

Главное — успеть вовремя замолчать. Иначе я сейчас ляпнул бы ничтоже сумняшеся: «О том, кто являлся в видениях Петлерукому Яме, Локапале Юга». А я не совсем был уверен, что, кроме Локапал и почтенного Брихаса, кому-то еще стоит знать о переполохе в божественном семействе.

И о заблудших душах, которых обыскались от райских миров до пропастей геенны.

Язык мой — враг мой, сдерживать трудно, засунуть некуда, а отрезать больно.

Чья шутка? Ах да, братца Вишну! Повторял остряк Упендра и к месту, и не к месту, когда среди мудрецов началась мода на молчальников и все подряд словно воды в рот набрали… Помню, тогда сей перл остроумия показался мне изрядно блеклым.

— Видела, Владыка. Иначе и быть не могло.

— И ты знала об этом раньше?!

— Нет. Не знала.

— Врешь! Ты же Время, все это случилось внутри тебя — ты просто обязана была знать!

Она смотрела на меня, и глаза ее звездно мерцали чем угодно, но только не обидой, а я готов был бросить к ее босым ногам миры, лишь бы мое «Врешь!» никогда не прозвучало.

— А ты знаешь все, что находится внутри тебя? — после долгого молчания спросила Кала, и сперва я не обратил внимания на странный подтекст ее вопроса. Лишь когда чужак в моей душе тихонько вздохнул, сворачиваясь калачиком и засыпая, я понял: она права.

И смутный хор откликнулся во мне:

— В-владыка!.. Вы умылись!..

— Владыка! Ты моргаешь?!

— Вчера Владыка приказал мне с утра озаботиться колесницей, поскольку собирался…

— Кажется, ты начинаешь взрослеть, мальчик мой…

— Ты никогда раньше не разбирался в колесничном деле, отец! Говорил: на это есть возницы…

…Я встал и сделал два-три шага в сторону пепелища.

Я, Индра, Миродержец Востока, Владыка Тридцати Трех, который понятия не имел о том, что или кто находится у него внутри, и вновь, как совсем недавно, я ощутил себя Гангеей Грозным.

Дьяус-Небо, исполин-карла, первой шуткой которого была шутка над самим собой, больше века просидел в темнице из смертной плоти, чьей тюрьмой являюсь я?!

— Не надо, — еле слышно попросила Кала.

— Надо, — ответил я. — Не знаю еще, что именно, но — надо. Скажи, Кала, ты помнишь, что показал Грозному Ветала-Живец, войдя в тело мертвой царицы?

— Помню… — прошелестело сзади, и я порывисто обернулся: не сам ли Ветала, злопамятный дух жизни-в-смерти, явился в лес для ответа?

— И я помню. Хотел бы забыть, но увы…

Порыв ветра перешерстил кроны деревьев, и в грязной саже робко затлели два уголька, два светильника-лилии, в ногах и в головах… Тьма попятилась, чтобы через миг сомкнуться заново, — и черная мара встала между углями, призрак памяти, чужой памяти, чужой жизни, за которой Громовержец и Время подглядывали в замочную скважину, содрогаясь в пароксизмах страсти.

И потерянные капли из кувшина вновь упали ко мне в ладони.

— …Ты не человек, царица! — барабанным рокотом отдалось в ушах.

— А кто? Кто я?! — Сатьявати шагнула к трупу, забыв о страхе и омерзении. — Отвечай! Ты ведь сам сказал: мертвые не лгут!

В ответ тело брахмана издало странный хрюкающий звук. Поначалу царица не поняла, что Ветала смеется, а когда поняла…

— Пожалуй, я смогу ответить на твой вопрос, Сатьявати, — доброжелательно прозвучало за спиной царицы.