Черный Баламут (трилогия) - Олди Генри Лайон - Страница 246

Дождался.

2

БЕШЕНЫЙ

— Козлы! Нет, Карна, ты понимаешь…

— Да погоди ты, Бешеный! Отдышись сначала. Вон Боец — в шатре заперся и никого видеть не хочет. А ты тут со своими воплями…

— Да я, пока из этих гадов душу не выну, ног не омою! Спать зарекусь! Нет, ты понимаешь, что удумали, сволочи! Они же публично объявили подготовку имперских обрядов! От своего имени! При куче свидетелей! Нашли в глуши какого— то вшивого брахмана, сделали своим семейным жрецом, а тот и рад стараться… Не удивлюсь, если он завтра объявит весь удел Обителью Тридцати Трех!

— Обряды? Ну и что?

— Как что?! Ах ты, орясина непросвещенная… Ладно, об обрядах потом. Нет, ну каковы суки! Зовут во дворец — выстроили себе халабуду! — сами ласковые-ласковые, коврами стелются… мы с Бойцом губы и раскатали. Заходим в первый зал — а под ногами вместо пола вода. Я одежду подобрал, чтоб не намокла, а эти ухмыляются — пол, оказывается, целиком из горного хрусталя, и снизу рыбки плавают! Смолчали. Идем дальше. Второй зал, стоим на пороге: такой же пол. Я вперед, Боец за мной… Оказалось, это купальня! Мы в нее плюх! — как были, при всем параде. Выбрались наружу, мокрые, вода ручьями, водоросли к роже липнут, а они уже внаглую ржут! И тесть их, и остальные… хотят сдержаться, да рты сами луками гнутся! Понял, зачем нас звали? Ославить, на посмешище выставить…

— А Боец?!

— Что Боец?! Сам знаешь: он в последнее время правильный… И меня удержал. Я уж было к Бхиме, за грудки, а Боец кричит: «Назад!» Ну, обсохли, переоделись, явились на собрание — тут они нам свинью и подложили! Я-ста, мы— ста, сыновья богов и прочее, желаем во славу и величие свершить «Приношение Коня» вкупе с «Рождением Господина»! И брахмана к жертвенному огню пихают. Тот рад стараться: «Сваха! — гундосит. — Вашат! Ом мани!» И все, как на грех, при свидетелях. Я гляжу: Боец встал и вон вышел. Короче, погуляли…

— Вижу, что погуляли. Только при чем тут обряды?

— При том, Ушастик, при том самом. Нас в дороге верный человек догнал. Сказывал: на следующий день скандал у Пандавов случился. Якобы. Тот брахман, что жрецом у них, явился на рассвете. Коров у него разбойники угнали. «Спасайте! — голосит. — Отбейте буренушек!» Рядом как раз Арджуна и случился. Он и рад бы спасать-отбивать, да оружие в тех покоях, где старшенький Пандав с ихней общей женкой уединился. Вот и выбирай: то ли брахмана под обитель подвести, то ли брату всю сласть на корню срубить!

— Выбрал?

— Выбрал.

— Пошел за оружием?!

— За ним, родимым. Коров отбил, а сам себе за грех перед братом кару определил: изгнание. Не то на шесть лет, не то на двенадцать. Короче, шмыгнул в лес и был таков.

— Ф-фу! Хвала богам! Одно неясно — старший Пандав чего, в арсенале жену любил? Сотню шлемов еловцами кверху — и давай, любимая?!

— Идиот! Какая хвала! Пойми, дурья твоя башка: если царь объявит при свидетелях подготовку к имперским обрядам да еще брахман это дело закрепит жертвой, никто не имеет права начинать такой обряд поперек. Пока зачинщик не завершит дело или не провалится с треском! А Арджуна в лесу сидит сиднем… без него не начнут. Дошло?

— Погоди, Бешеный…

— Куда уж тут годить! Да, чуть не забыл: там за нами со свитой царица Кунти едет. Напросилась в Хастинапур. Проведать не хочешь? Она тебя, по-моему, привечает…

3

ЦАРИЦА

Ты стоял перед хрупкой царицей и вспоминал вашу последнюю встречу.

Под Кампильей, в полуразрушенном доме.

Боги! — как она постарела, несчастная вдова несчастного Альбиноса… Маминой ровесницей смотрится. А мама ее сильно старше будет. Морщинки у глаз, губы выцвели, сутулится. Странно: раньше раздражало, когда Кунти затаскивала тебя в антахпур, даря своим вниманием. А сейчас и сам готов пожалеть беднягу: хлебнула горя, пожив с сыночками. Ну ничего, в Хастинапуре отойдет, отъестся…

— Здравствуй, Карнушка, — тихо сказала царица Кунти. — Дали боги свидеться… я уж и не чаяла.

Ты поклонился, сложив ладони передо лбом. Слова не шли на язык, любое выглядело ложью, ложью и несуразицей.

— Говорят, ты женился, скоро отцом станешь… Мне Бхима тоже внука принес. Издалека, из-под Кагальника. Вот, говорит, мама, — нянчи. Сиротка он, дескать, без родительницы остался. Сдохла родительница, туда ей и дорога, заразе-лесовичке… лучше б по-добру отдала. А внук-то страшненький, тельцем мохнат… зато головой плешив. Глазки углями горят. Боюсь я его нянчить. Так Бхима с ятудханом заезжим договорился, чтоб был пастырем ребеночку. Ятудхана Яджей кличут, сам мальчонка мальчонкой, только одноглазый, и морда вроде вареная — а как глянет, хоть стой, хоть падай! Забрал он внука, увез… большие способности, сказал, а к чему способности, не говорит…

Ты молчал.

Слушал.

Тебе было неловко, как если бы царица раздевалась перед тобой, хотелось убежать.

— Сласти у меня на столе стояли, утром служанка занесла. Бхима всю вазочку и опустошил. А к вечеру живот прихватило… еле лекаря вытащили. Сказали: яд. Будь кто другой на месте Бхимы — уже б в раю песни пел. Я позже спрашивала: сласти эти невестка передала. Я ей третьего дня замечание сделала: ладно свекрови, а мужьям уж точно дерзить не положено… Боюсь я, Карнушка. Довези ты меня до дома, ладно?

— Ладно. — Голос отказывался подчиняться, сбиваясь на невразумительный хрип. — Довезу.

— Чуть не забыла, — прозвучало из-за спины, когда ты наконец собрался уходить. — Арджуна в лесу… ну да ты небось уже слышал. Только он не в изгнании, он там аскезе предается. Ради небесного оружия, которое вроде как недополучил. Мне казалось, тебе надо знать…

— Благодарю, царица, — ответил ты.

И быстро пошел, стараясь отрешиться от сказанного.

4

СОВЕТ

— Мой царственный отец! А также ты, Грозный, лучший из кшатриев, и вы, достойные мужи, собравшиеся здесь! — Рык Бойца гулом лавины разносился по огромной зале. — Я все сказал. О позоре и оскорблении, о подлости и хитрости — все. Теперь слово за вами!

Он отступил на шаг назад и коротко кивнул, что должно было, наверное, означать поклон.

— Успокойся, сын мой. Я разделяю твой гнев и обиду, и все мы, здесь сидящие, возмущены поступком Пандавов, ибо нам уже известна суть дела. Эту весть принес нам благородный Кришна, поспевший в Хастинапур раньше тебя. Займи свое место по правую руку от меня и продолжим Совет.

Только сейчас Карна заметил Черного Баламута: тот удобно устроился неподалеку от царского возвышения. Смуглое тело Кришны, умело задрапированное в темно-синие шелка, почти полностью сливалось с эбеновым деревом кресла, углядеть гостя в полумраке залы было не так-то просто.

Кришна приветливо улыбнулся и, казалось, задремал.

— Есть ли у присутствующих здесь мужей, обильных подвигами, соображения по этому поводу? — поинтересовался Слепец.

— Позволь мне сказать, сиятельный раджа, — раздался голос Наставника Дроны.

— Мы все внимание, Наставник. Говори.

— Я не буду сейчас говорить о насмешках и оскорблениях, нанесенных первенцу раджи Хастинапура, — поведя себя недостойно, сыновья Панду в первую очередь сами потеряли лицо. Я буду говорить о том, что ближе мне как брахману,

— о затеянном Пандавами «Рождении Господина». Обычно обряд сей творится лично раджой-зачинщиком либо его прямым наследником с согласия отца — с целью получения титула Махараджи. Следующий за «Рождением…» обряд «Конского Приношения» закрепляет воинское преимущество Махараджи, и он становится Чакравартином-Колесовращателем. Однако же допускается проведение обрядов и косвенными наследниками из царского рода. Пример тому — сотня «Конских Приношений» самого Громовержца, ставшего Владыкой в обход старших братьев. Итак, здесь Закон соблюден, хотя сыновьям Панду и следовало бы испросить позволения у своего дяди — сиятельного раджи. Но сделанного не исправишь. Обряды объявлены.