Черный Баламут (трилогия) - Олди Генри Лайон - Страница 194

— Мучиться пора, — доступно разъяснил великий мятежник. — Чтоб рай не отторгал. А твоя Обитель нас и так принимает будто родных! Живот не пучит, руки-ноги не крутит, в глазах не темнеет. И не тянет никуда. Я-то помню, как в Вайкунтхе бывало, ежели вовремя в местный ад не сходишь! Опять же кормят у тебя не в пример…

Равана покосился на Опекуна Мира, но тот никак не отреагировал на упрек ракшаса.

— Слышь, Владыка, а может, мы у тебя останемся? Тебе тут никого охранять не надо? А то перетащим из Вайкунтхи сюда всех Зловещих Мудрецов, будем их пасти! Вот один уже сам перебежал… — Он кивнул в сторону Жаворонка, о чем-то тихо беседовавшего со своим отцом.

— Посмотрим, — туманно пообещал я, с ужасом представив, как убитых в бою кшатриев встречает в раю Индры эта развеселая компания. — На недельку останетесь, а там видно будет. Трехмирье ходуном ходит, наперед загадывать не приходится. Вот сейчас братец Вишну очухается, расскажет нам, скудоумным, как в игрушки игрался, тогда и решим.

— Но-но, решат они! — мигом вспух от порога бдительный Гаруда. — Я своего Опекуна тиранить не позволю! Ему покой нужен, одеяло шерстяное, а не ваши вопросы!..

Если честно, я даже малость позавидовал Опекуну. Когда от шума драки и грохота моего перуна малыш пришел в себя, мы втроем — Брихас, Жаворонок и я — немедля набросились на него с вопросами. Но Лучший из пернатых горой (в прямом смысле!) встал на защиту любимого хозяина. И каркать ему в этот момент было на все мои громы и молнии! Нет, все-таки он молодец, наш Проглот! Замахал на нас крыльями, подняв маленькую бурю, прикрыл Светоча Троицы собственным телом, как квочка цыпленка…

И мы отступили, устыдившись. Действительно, пристали к больному с допросом! Позор, суры-асуры!

— Не надо завидовать, брат мой Индра. — Вишну, всегда чутко улавливавший мои настроения, аккуратно поставил на пол беседки пустую чашу. — Не тебе удивляться преданности. Помнишь, Змий-Узурпатор предложил уважаемому Брихасу и твоим головорезам облаков перейти к нему на службу? И чем дело кончилось?!

Я помнил, чем кончилось то давнее дело.

Если я сижу здесь, а Змий по сей день ловит козлят в дебрях Кишкиндхи — как не помнить?

— Я действительно наломал дров. — Вишну криво улыбнулся. — Пора разжигать костер. Надеюсь, что не погребальный… Но прежде чем судить меня, ответь, брат мой Индра: ты можешь представить себе, что значит быть младшим в семье? В нашей семье, в семье не просто суров — братьев-Адитьев? Вечный мальчик на побегушках? Бог, который, по большому счету, никому не нужен? До которого никому в семье нет дела? Не отворачивайся, Громовержец, смотри мне в лицо, не моргая — раньше ты никогда не моргал, глядя на милого маленького Упендру!

— Ты прав, — чуть слышно ответил я. — Ты прав, малыш. Я слушаю. Рассказывай и ничего не бойся.

Было у Брахмы-Созидателя шестеро сыновей: пятеро умных, а шестой — мудрец. Кашьяпа-риши звался, а если по-простому, то Черепаха-пророк. Все сыновья как сыновья, а этому неймется. Брахма его уж и из сыновей во внуки перевел — не помогает. Пришлось женить. Одна беда: дел у Брахмы невпроворот, вчера дело делал, сегодня забыл — делал ли… Встретит сына-внука, Кашьяпу дорогого, и спросит на бегу: «Ну как, родимый, жениться будем?» А Кашьяпа (вот ведь какое чадо послушное!) кивает. Раз кивает, два кивает, три… вот тринадцать жен и накивал.

А детишек и вовсе немерено.

Мудрец потому что.

Сами посудите: когда вокруг полыхает заря бытия, а тебе приписывают отцовство чуть ли не каждого второго дитяти в Трехмирье… Что остается? Признать себя ходоком из ходоков? Примерить рога? Или сделать так, чтобы все вокруг твоей мудрости позавидовали?

Кашьяпа-риши выбрал последнее.

И все шло бы тихо-мирно, если б не любимая из жен, пылкая Адити— Безграничность. Сердце у бабы горячее, душа нараспашку, вот и поди уследи за Безграничностью: которым боком она к тебе, а которым — к подозрительно румяному суру-асуру! Тыщу глаз вылупи — заслезятся! Многие, ах многие успели затеряться в жарких объятиях красавицы, но немногие обратно вернулись. Зато одиннадцать сыновей-Адитьев стали в ряд, все как на подбор! Вылитый папа Черепаха, муж законный: у одного кудри с прозеленью, второй светило из светил, третий буян-громыхатель, четвертый…

Что?

Где ж сходство, говорите?!

Вы это не нам, а самой Безграничности скажите: авось отыщут вас через югу— другую…

(Я слушал братца Вишну и думал, что не я один избрал в эти безумные дни роль шута. Видимо, когда последний доспех пробит и в бреши светит голое сердце, только и можно закрыться что наглой ухмылкой. Иначе я давно бы отвесил Упендре подзатыльник за глумление над отцом-матерью.

Хотя знал, что он говорит правду.

А кто не знал?..)

…Двенадцатая беременность упала как снег на голову. Старовата была мама— Адити, опытна, судьбой бита неоднократно, да проморгала сроки-числа. Подзалетела, как говаривали апсары, принося в подоле младенца с обезьяньей или рогатой головой. Рожать? вытравить плод?! подкинуть дитятю бездетной асурихе? Голова пухла от размышлений, голова пухла, и живот пух, наливался не по дням, а по часам.

А когда откричала свое мама-Адити, отплакала-отвыла, поднесли ей мальчика новорожденного. Ледащенький, темненький, квакает лягухой, одни глаза на лице — драгоценный миндаль.

Не вынесла мама-Адити взгляда.

Оставила ребеночка при себе.

Усладой старости, живой игрушкой.

Муженьку плевать, он Атману-Безликому кости перемывает, ему Вечная Истина всех дороже: и друзей, и гостей, и жен с детишками! Сыновья выросли, заматерели, у самих давным-давно внуки-правнуки… А этот, темненький, еще долго при маме будет. Вот такие-то дела бабьи.

Рос маленький Вишну при живом отце безотцовщиной, при одиннадцати братьях

подкидышем. Когда-никогда забежит Лучистый Сурья или там Индра-Владыка, козу ребенку сделает, к потолку подкинет. И все. Ну о чем Индре с малышом-голышом лясы точить?! У него, у Громовержца, свои заботы, взрослые: Червь Творца на полнеба разлегся, Шушна-Иссушитель в Прародину яйца с кромешным злом отложил, дочка Пуломана-убийцы замуж просится… Пока, мама, бывай, Упендра, я побежал. А малыш вслед смотрит, слезы по щекам градом: пока подрастешь тут, всех чудищ под корень изведут, все Трехмирье поделят на уделы — живи при Свастике божком— приживалой!

Мама спросит: «Что глаза на мокром месте, сынок?» «Да так, — отвечает. — Землю из пучин на одном клыке вытаскивал, вот горой Меру и оцарапался».

Выдумщик.

(Я покраснел. Шутовство малыша незаметно превратилось в отравленную стрелу. И ничего ведь не возразишь — прав.

Трижды прав.

Эх, братья-Адитъи! — моргать не обучены, а проморгали…)

Гулко шлепались капли из кувшина Калы-Времени: вот и Индра женился, вот и Варуна в своей пучине новую обитель отстроил, с отдельным раем для убитых в бою гигантов, вот и Лучистый Сурья очередную колесницу насмерть заездил.

Вырос малыш Вишну.

Вытянулся.

Гибок, высок, собой хорош. А при маме да маминых товарках обучился не доспех — ожерелья с гирляндами носить, не поножи-наручи — браслеты на запястьях и щиколотках, не шлем боевой — шапку синего бархата. Опять же грамотен, на язык боек. Все суры-асуры, у кого девицы на выданье, стойку сделали: завидный жених! Особенно тем завиден, что будет при тесте дома сидеть, женушку ублажать! А куда ему деваться, болезному, братьям-племянникам до него дела нет и не было, до Брахмы высоко, до Шивы далеко.

Отличный бог.

Бесполезный и роду хорошего.

В случае чего родня будущему тестю во как пригодится…

Мама-Адити долго носом крутила, через губу цыкала. У той невесты спина кривая, у другой нос коромыслом, третья всем хороша, да теща будущая из таких стерв, что не приведи Тваштар! Выбрала наконец. Славно выбрала — юную Лакшми, которую в позапрошлом году единогласно признали богиней счастья.

Шутили на свадьбе братья-Адитьи, подкалывали женишка: держись, малыш, Счастье привалило!