Черный Баламут (трилогия) - Олди Генри Лайон - Страница 144

Он никогда не врал. Не знал, что это такое. И все-таки сейчас мне было бы легче, согласись Дрона осквернить уста ложью. Ну пожалуйста, скажи, что исчерпать мои познания трудней, чем выпить море, как сделал это мудрец Агастья, сын Варуны-Водоворота, Миродержца Запада! Добавь, что мощь моя беспредельна подобно мощи Шестиликого Сканды-Княжича, полководца богов, чье копье раскалывает горы. Признайся, что останешься в деревне навеки, ибо не в силах покинуть учителя, которому предан, как Шачи-Помощница предана своему супругу Индре-Громовержцу…

Что, сельский пандит, рассказчик бесконечных повествований, истории сочиняем? Черпаем примеры горстями, громоздим цитату на цитату? А на самом деле просто заноза впилась в душу, когда он ответил, кивнув: "Да, Гурукал. Нечему…" Впилась, правда. И болит. Будем привыкать жить с занозой - разве одна она язвит душу?

Будем привыкать.

- Менее двух лет тебе хватило на то, на что у других уходит жизнь. - Я по-прежнему стоял к нему спиной. - Было лишним готовить твое тело, было лишним готовить тебя к бою с оружием… Сперва я хотел спросить, у каких воевод Трехмирья ты учился их искусству, а потом махнул рукой. Зачем? Важно другое: освоив меч-плеть и рогатые кастеты за три месяца, ты лишил меня удовольствия учить тебя оружному бою. А все остальное, на что способен человек без оружия… Ты сам только что сказал, что учиться тебе нечему.

И оказался кругом прав.

Он молчал, даже дыхания слышно не было.

Святое Место тишиной смыкалось вокруг нас двоих.

Всех прочих я отослал в деревню часом раньше.

- И все-таки, Дрона, я просил бы тебя остаться в деревне. Среди шудр. Знаю - безнадежно. Знаю - не останешься. Разве что я, твой Гурукал, прикажу… а я не прикажу. Но если ты уйдешь, лесорубам и их семьям вновь придется всякий раз ездить в Брахмагири[103] и униженно молить о прибытии брахмана для совершения обрядов. А твои моления… Я пандит, я боюсь кощунствовать, иначе сказал бы: ты силой заставляешь богов сделать требуемое! Такое уже случалось на земле, я знаю! Но, как говорит наш общий знакомец Силач: ладно, речь о другом…

Проклятье! При этих словах глаза мои словно цепями приковало к изображению Темной. Ее грозное уродство завораживало - лик с высунутым языком, измазанным в крови, гирлянда из черепов, тысяча безобразных рук сжимает оружие, и ездовой лев у ног богини скалится зубастой пастью. Барбарам почти невозможно объяснить, что Кали-Темная, убийственная ипостась супруги Шивы-Разрушителя, отнюдь не является символом зла. Разрушение и смерть - часть обновления мира, иначе Вселенная сумеет прогнить до фундамента, до Слонов-Земледержцев и Змея Шеша! Зло? Что есть зло?! Отрицание жизни и ее утверждение зачастую являются разными сторонами одного и того же медяка, и Темная, Божественная Мать, символизирует это единство.

Но все-таки…

Особенно учитывая, о чем я собирался сейчас говорить Дроне.

- Помнишь, зимой мы охотились на оголодавший выводок пишачей? Я с помощником, ты, Силач… Старого упыря, видимо, разорвал тигр, а самка с детьми осмелилась подстерегать наших женщин и подростков, когда те покидали пределы деревни. Тетку Силача нашли у ручья с разодранным горлом, мальчишку-подпаска обглодали так, что родная мать не узнала… Помнишь? Мы нашли их берлогу и сунулись внутрь, а ты стоял снаружи с луком наготове. Потом мы сожгли тела пишачей, повинуясь твоим советам, и ты еще сказал у погребального костра: "Да возродятся в телах, менее поощряющих скверну души!" Помнишь?

- Помню, - эхом донеслось из-за спины. - И схватку с ракшицей-людоедкой тоже помню. И разбойников, когда выручка за проданные бревна едва не покинула котомки твоих односельчан.

Голос ровный, бестрепетный… не голос, гладь Скотьего Брода в летний зной.

Конечно же, он все помнит.

- Мне пятьдесят восемь лет, Дрона. Когда я умру, мне хотелось бы оставить деревню на надежного человека. Они неплохие люди… пусть даже и шудры. Шудры умеют любить, ненавидеть, дети их рождаются в муках, а кровь течет таким же красным потоком, как у брахманов или кшатриев. Помощник мой немолод, как и я, а оставлять деревню на Силача, будь он трижды силачом… Я рассчитывал на тебя, Дрона.

Молчит.

Ну да, я ведь не задавал вопроса…

- И это еще не все. Я никогда не говорил тебе о своем прошлом… Видимо, пришло время. Мой дед был наполовину брахманом, мой второй дед был на четверть вайшьей из торгового цеха. Поэтому я пандит по Закону. Я мог бы претендовать на место в одной из промежуточных каст, но не сделал этого. И знаешь, почему? На алтаре в Святом Месте не зря стоит изображение богини Кали. Мы кланяемся ей как покровительнице, потому что Темная любит бой, любит смерть и еще потому, что учителя "Боя-в-Святом-Месте" тесно связаны с храмами Кали. Раньше "Бой-в-Святом- Месте" назывался по-иному, и рядом с Кали не стоял образ Рамы-с-Топором. Я отдал дань величайшему из аскетов-воинов одним из первых. После того, как полтора десятка лет тому назад он бродил в наших местах. Учил. Объяснял. Наставлял… И я не уверен, что служителям Кали нравится соседство смертного аскета с их могучей богиней! Молчит.

Наверное, это хорошо… Главное - не поворачиваться к нему лицом. Иначе я не смогу.

- В молодости я был душителем, Дрона. Слугой Темной. .- Тхагом-душителем? Я не ослышался, Гурукал?

Наконец заговорил.

А голос как был, так и остался ровным…

- Да. Только мы здесь, на юге, называем слуг Кали не тхагами, а тугами. Я был тугом-душителем. Более того, я был тугом высшего посвящения! Я убивал не платком-румалом из алого шелка, а ритуальным кинжалом-шилом, на рукояти которого скалился череп из гирлянды Божественной Матери! Пролить кровь во время святого убийства - смертельный грех для туга, ибо пролитая кровь отягощает Карму. Удар кинжала наносится только в ямку под затылком, и жертва отходит без мук и без крови! А Кали-Темная радуется, радуется в определенные дни, и мы называли эти дни "Месячными очищениями богини"… После них Трехмирье, согласно воззрениям душителей, готово к принятию семени Атмана, и чрево Земли благоприятно для зачатия. Я был тугом, и я молил братьев отпустить меня. Они согласились.

Говоря это, я вновь увидел: братья стоят полукругом, и старейшина торжественно ломает мой кинжал перед статуей богини. Это случилось на окраине Брах-магири, в тайных подземельях Кали, в день "Очищений богини". Хруст узкого клинка, факелы гаснут, и я ощупью ищу дорогу к выходу - знакомый до мелочей зал вдруг становится чужим и пугающим. Я иду, туг-расстрига, ежесекундно ожидая прикосновения шелкового румала к своей шее, я иду…

Они выполнили обещание.

Я перестал быть тугом и ушел живым.

Обязавшись раз в год присутствовать на ночных бдениях душителей-брахмагирцев и поставив изображение Кали на алтарь в Святом Месте.

Я нарушил Закон, Дрона, когда воздвиг лик Рамы-с-Топором рядом с Темной. Три года назад мне напомнили об этом. Раньше деревню не трогали даже в дни "Месячных очищений". Теперь же… он явился прямо в мой дом, пожилой душитель, знакомый мне по прошлым дням. Он велел мне самому выбрать, кого из односельчан я отдам богине. Я отдам, а он исполнит. Я долго выбирал, Дрона. И выбрал себя. Он расхохотался мне в лицо. Тогда я ударил его, а он достал румал, треугольный лоскут шелка с вшитым на конце грузиком. Опасно представлять тугов трусливыми убийцами, нападающими только сзади. Это умелые бойцы: и мастера румала, и кинжальщики… более чем умелые. Из захвата румалом дорога одна - в райские сферы или Преисподнюю. Мы дрались больше двух минут, мы дрались дольше, чем когда бы то ни было. Я сломал ему ключицу. И выгнал прочь, разрезав румал пополам.

И снова перед внутренним взором поднялось из глубины: душитель уходит, срывающимся голосом проклиная меня именем Темной. Обещая вернуться.

- Дважды они возвращались, Дрона. Дважды я встречал их. Сперва троих, потом четверых… В последний раз мне сопутствовал мой помощник. Боюсь, они решат прийти всей Шестеркой Посвященных. Теперь ты понимаешь, почему я прошу тебя остаться?