Пой, Менестрель! - Огнев Максим - Страница 103

— Вспоминаю, как меня приветствовали в Турге. Хорош бы я был, если бы доверился вам и повел дружину в бой. Я забыл, что ваша верность объяснялась подведенными от голода животами.

Капитан и сотники мрачно смотрели в пол.

— Хорошо. Оставим это. Те, кто предан королеве, станут под наши знамена. Чем меньше смельчаков найдется — тем большую славу они стяжают. Тех, кто не желает биться, я отпускаю. Пусть отдадут мечи. Оружие в позоре хозяев не виновато. Не для того оттачивались клинки, чтобы ржаветь в ножнах. Что до тех, кто думает переметнуться к каралдорцам… Сражаться на стороне врагов я им не позволю. Пусть возвращаются в столицу и присягают на верность Магистру. Каралдорский король никогда не женится на королеве Аннабел. Магистр объявил ее самозванкой, и теперь каралдорцу легче подтвердить эту ложь, чем опровергнуть. Иначе поползут слухи, будто и король жив. Пышными похоронами теперь никого не убедишь! Править нашим королевством станет наместник. Кто иной, как не Магистр? Присягайте Магистру! Он щедро заплатит. Головорезы, морившие вас голодом в Турге, охотно примут «раскаявшихся дружинников» в свои ряды. Да и жены ваши порадуются! Даром что плети гуляли по спинам тех, кого ловили с корзинками еды близ крепости. Улыбками и цветами встретят вас родители невест, утонувших в болоте!

Артур задохнулся от гнева. В залитом вечерним светом покое тишина стояла такая, что слышно было напряженное дыхание воинов.

— Каралдорский король погубил принцессу Маргарет. Магистр вынудил вас голодать под Рофтом и в Турге, объявил предателями и убийцами. Что ж, покоритесь: если желаете подчиняться ворам и убийцам — путь свободен. Я никого не держу.

Он замолчал. Дружинники не шевелились, словно окаменели.

— Что до меня, — холодно продолжал Артур, — то я помню о своей вине… Это я возвысил Магистра. И потому буду сражаться с ним. А вы поступайте как угодно. Вас оболгали, ограбили и унизили — и вы готовы служить этим людям! Право, я плохо знаю свой народ! А теперь уходите!

Воины — растерянные, ошеломленные, пристыженные — поплелись к дверям.

Утром капитан Ральд явился к Артуру с известием, что дружинники умоляют о прощении и позволении остаться. Убрались восвояси лишь пять человек — во главе с Рохом.

— Много пьешь, Алб!

Толстяк скосил глаза на Плута. Они сидели в круглой, сплошь увешанной коврами комнате Алба. Пылали свечи в тяжелых золотых подсвечниках. Резные черные маски на потолке, казалось, подмигивали и кривились. Алб придвинул кувшин.

— Поживешь здесь с мое… — начал он, одним махом осушил кубок, помотал головой.

— А что такое? — Плут сделал круглые глаза.

— Чувствую, плохи наши дела. Магистр молчит, но меня не проведешь. И Лурх сбежал. С чего бы, если все так замечательно? — Он глянул на Плута поверх кувшина.

— Пойдем в город, — предложил Плут, отнимая у Алба кубок.

— Чего я там не видел, — сердито буркнул Алб. Он тянул руки, но до кубка достать не мог.

— Пойдем. Одного меня не отпустят, а с тобой…

Мутный, больной глаз глянул на Плута.

— Надеешься улизнуть?

— Чудак, кто ж от дармовых харчей бегает? Хочу свежего воздуха вдохнуть. Не привык в четырех стенах сидеть. А я тебе расскажу, — он понизил голос, — о письме лорда Родирера к лорду Гирому…

Алб мгновение колебался, однако любопытство пересилило.

— И правда, что ль, прогуляться? Только учти, я пару стражников прихвачу — за тобой приглядывать.

— Бери хоть десяток, — откликнулся Плут, — потолковать они нам не помешают.

День для прогулки выдался не из лучших. Моросил дождь, резко, порывами налетал северный ветер, заставлял плотнее кутаться в плащи, надвигать капюшоны на глаза. Казалось, не конец июля — сентябрь на дворе.

Алб морщился, ежился, сердито что-то бормотал, но Плут на его жалобы не обращал внимания. Жадно оглядывался по сторонам. Несомненно, в город уже просочились слухи о том, что король жив; о спасении королевы поговаривали давно. Плут ожидал: город гудит, как растревоженный улей. Ничего подобного. Время жарких споров миновало. Сторонникам Магистра и приверженцам королевы надоело ломать кости в потасовках; никто уже не надеялся перетащить соседа на свою сторону.

Город был грязен; сквернословили часто и много, но Плут так привык к этому в замке Магистра, что не обращал внимания.

Они поднялись в гору, и тут Плут с изумлением обнаружил, что на стенах королевского замка по-прежнему стоят воины.

— Зачем?

Алб удивился его изумлению:

— Как «зачем»? Столько добра сгорело, а вдруг что уцелело? Драгоценные камни не горят. Золотые, серебряные вещи — только оплавились. Мраморные, мозаичные столешницы почернели от копоти, но ведь отчистить можно. Лучше всех, конечно, поживились те из горожан, кто в первую же ночь полез, когда придворные разбежались. Копались в горячем пепле… Некоторых, говорят, раздавило обрушившимися балками, зато остальные преуспели.

Плут присвистнул:

— Сообразительный у нас народ.

Сам он после пожара не удосужился взглянуть на пепелище, лишней минуты не нашлось: то в Дарль спешил, то обратно — в дом Оружейника.

Руины замка обезобразили город. Там, где поднимались стройные башни, сияли витражами окна, белели стены, парил в синеве неба золотой флюгер, теперь чернел лишь закопченный остов с мертвыми провалами окон, словно скелет невиданного зверя.

Плут отвернулся. Алб, стуча зубами и переминаясь с ноги на ногу, сердито спросил:

— Долго мы тут стоять будем?

Они побрели вспять. Под гору шагалось легко, Алб несколько ободрился и спросил:

— Что пишет лорд Родирер?

Плут оглянулся на шедших в отдалении стражников:

— Не торопись. Послушай сперва, как дело было. Зовет меня давеча хозяин: пора, мол, хлеб отрабатывать. Отвечаю: «Согласен, и хлеб, и мясо, и вино…» Усмехается: «Докажи, что руки не хуже языка тебе служат. Мне донесли, будто к лорду Гирому гонец с севера прискакал, письмо привез от лорда Родирера. Любопытно мне, что за вести Родирер шлет. Ты это письмо добудь». — «Что же, покои его обыскивать?» — «Зачем? Письмо Гиром на груди носит, видно, показать кому хочет… Вечером, на пиру, вытащишь». — «Не в магическом ли зеркале ты это все увидел?» — «А у меня везде глаза и уши!»

Алб кивнул:

— Точно. Везде.

Плут говорил и представлял зал, затянутый дымом курильниц, изрядно захмелевших гостей Магистра. То и дело раздавались взрывы грубого хохота, брань, дикие вопли.

Лишь два человека в углу тихо и серьезно обсуждали что-то. Перед ними стояли нетронутые кубки с вином. На коленях у одного белел пергамент. Лица обоих были хмуры. «Эге, — подумал Плут, — если приятели Магистра так угрюмы, моим друзьям впору радоваться».

Лорд Гиром сунул письмо за пазуху. Собеседник — только теперь Плут вспомнил его имя, это был лорд Онтрай — поднялся и, расталкивая пьяных гостей, устремился к выходу. Кого-то он задел слишком сильно, ушибленный не остался в долгу, завязалась драка.

Лорд Гиром сидел, обхватив голову руками, не замечая ничего вокруг. Только когда в противоположном конце зала истошно завизжала женщина, а круг дерущихся распался, когда загремел голос Магистра, требуя лекаря, лорд Гиром очнулся. Вскочил на ноги и, вытянув шею, попытался разобраться в происходящем. Так увлекся, что не обратил внимания на рыжего подвыпившего юнца, на мгновение привалившегося к его плечу.

Сунув письмо в карман, Плут обернулся. Лорд Гиром стоял недвижим. Тогда Плут в свою очередь поднялся на цыпочки и вытянул шею. Лорд Онтрай лежал на полу в луже собственной крови.

— Что же было в письме? — спросил Алб, останавливаясь купить горячих лепешек.

— Вот я и хочу, чтобы ты прочел. — Плут похлопал себя по карману. — Я в грамоте не силен.

Алб широко раскрыл маленькие глазки:

— Магистр не отобрал у тебя?..

— Отобрал бы, — ответил Плут. — Да я ему подсунул другое.

— Откуда взял?