Клан Пещерного Медведя - Ауэл Джин Мари Антинен - Страница 129

Внезапно Креб ощутил, как кровь отхлынула у него от лица и по спине забегали мурашки. Ребенок, соединивший Клан с Другими! Что, если духи привели сюда Эйлу именно для этого? Чтобы она родила Дарка! Наш Клан обречен, ему уготована гибель, но племя Эйлы будет жить. Да, так поведали мне духи. Но что станет с Дарком? Он принадлежит и Другим, и Клану. А Ура, она не случайно так на него похожа! Она родилась после того, как один из Других утолил свою надобность. Значит, покровители их так сильны, что способны сразу победить покровителя женщины Клана? Да, это похоже на правду. Если женщин, рожденных среди Других, избирает Пещерный Лев, каковы же покровители у мужчин? В Уре Клан тоже соединился с Другими. А может, среди нас появятся еще дети, подобные Дарку и Уре? Если эти дети останутся жить, Клан не исчезнет бесследно.

Наверное, Клан наш был обречен прежде, чем Эйла увидела таинство, не предназначенное для женских глаз. В ночь духи просто открыли мне, каков удел моего племени, – нам предстоит покинуть землю. Но частичка Клана сохранится, она будет жить в таких, как Дарк и Ура. Хотел бы я знать, унаследовал ли Дарк память предков? Будь он немного постарше, я устроил бы для него обряд. Впрочем, это не важно. Наделен он памятью или нет, он неразрывно связан с Кланом. Эйла, девочка моя, любимое мое дитя, ты приносишь счастье, я понял это, как только увидел тебя. Теперь я знаю, для чего ты попала к нам. Ты – наше спасение. Нас ждет гибель, но мы не умрем полностью».

Эйла принесла сыну кусочек холодного мяса. Когда она опустилась рядом с Кребом, он оторвался от своих размышлений и пристально посмотрел на нее.

– Знаешь, Креб, порой мне кажется, что Дарк не только мой сын, – задумчиво произнесла она. – С тех пор как у меня пропало молоко, он переходил от очага к очагу, от одной груди к другой, и теперь он повсюду как дома. Каждый рад накормить его. Словно детеныша пещерного медведя, его растит весь Клан.

Она ощутила на себе печальный и нежный взгляд Креба.

– Да, Эйла, так оно и есть, – откликнулся он. – Дарк – сын всего Клана. Единственный сын всего Клана.

Первые проблески рассвета проникли в проем пещеры. Лежа без сна, Эйла смотрела на сына, мирно посапывающего рядом с ней. Судя по ровному дыханию Креба, он тоже спал. «Как хорошо, что мы с Кребом поговорили», – подумала она, ощущая, что с души у нее свалился камень. И все же беспокойство, терзавшее ее весь вчерашний день, не унималось. Внутри у нее что-то тоскливо сжималось, ей казалось, что стены пещеры наваливаются на нее и душат. Не в силах лежать на месте, она вскочила, торопливо оделась и устремилась к выходу.

Оказавшись на свежем воздухе, она вдохнула всей грудью. Здесь, за пределами пещеры, тревога ее улеглась. Ледяной дождь хлестал по-прежнему, накидка Эйлы мгновенно промокла, но, все же, дрожа от холода, она пошлепала по размытому склону вниз, к ручью. Островки снега, почерневшего от копоти множества костров, таяли, и ручейки мутной воды вливались в бурный весенний поток, уже взломавший ледяные оковы.

Кожаная обувь Эйлы насквозь пропиталась грязью, к тому же на полдороге она поскользнулась и упала, перепачкав накидку. Волосы облепили ее спину длинными влажными прядями. Она долго стояла на берегу ручья, смотрела на бурлящую темную воду, на льдины, увлекаемые неведомо куда.

Стуча зубами, Эйла вскарабкалась по склону вверх. Небо, сплошь затянутое тучами, немного посветлело на востоке, над горной грядой. Внезапно Эйла почувствовала, что невидимая стена преградила ей вход в пещеру. Она с трудом преодолела себя.

– Эйла, ты вся мокрая. Зачем ты выходила в такой дождь? – удивленно спросил Креб, добавляя в огонь поленьев. – Снимай свою накидку и садись к очагу, хорошенько согрейся, а не то захвораешь.

Эйла переоделась и села рядом с Кребом. Некоторое время оба молчали, но теперь их молчание было проникнуто теплотой и пониманием.

– Креб, я так рада, что мы с тобой поговорили. Знаешь, я ходила сейчас к ручью. Лед уже тронулся. Скоро лето, мы опять будем подолгу гулять.

– Да, Эйла. Скоро лето. И мы будем подолгу гулять.

По телу Эйлы снова пробежала дрожь. Вдруг она с ужасающей отчетливостью поняла, что они с Кребом больше не будут гулять никогда. Поняла, что ему это известно тоже. Она протянула к нему руки, и они обнялись, словно перед неминуемой разлукой.

Вскоре дождь превратился в легкую морось, а к полудню небо слегка прояснилось. Слабые солнечные лучи пробились сквозь толщу туч, но они не могли согреть и высушить землю. Несмотря на унылую погоду и на то, что запасы в Клане подходили к концу, вечером предстояло празднество. Повод был чрезвычайно важный. Оге и Эбре предстояло принять участие в ритуале, во время которого семилетний Брак будет объявлен преемником вождя.

Ога не находила себе места от волнения. То и дело она вскакивала и проверяла, как там угощение, которое готовилось на нескольких кострах. Эбра пыталась успокоить ее, но ей и самой было не по себе. Брак, стремясь доказать, что он уже вполне взрослый, командовал не только детьми, но и женщинами, озабоченно снующими туда-сюда. Бран положил этому конец, отозвав мальчика в сторону, чтобы проверить, готов ли он к вечернему ритуалу. Эйла стряпала наравне с другими женщинами, к тому же вечером она должна была приготовить дурманное питье. Креб сказал, что чудодейственный напиток из корней им нынче не потребуется.

К концу дня небо прояснилось полностью, лишь изредка по нему проносились всклоченные облака. Полная луна залила своим холодным светом голый лес, еще не успевший по-весеннему оживиться. В глубине пещеры за самым дальним очагом сложили огромный костер и окружили его факелами.

Эйла в одиночестве сидела у себя, уставившись на потрескивающий огонь. Ей так и не удалось избавиться от томительного беспокойства. Томительное ощущение гнало Эйлу из пещеры, и она уже решила пойти к проему, поглядеть на луну. Но тут Бран подал знак к началу празднества, и вместе со всеми Эйла неохотно поплелась к ритуальному костру. Каждый занял надлежащее место. Когда люди затихли, из прибежища духов появился Мог-ур, по пятам за ним следовал Гув. Оба были облачены в медвежьи шкуры.

Последний раз в своей жизни великий священный муж призвал духов-покровителей, испрашивая их расположения и благосклонности. Груз лет будто слетел с Мог-ура. Давно уже он не совершал магических телодвижений с такой истовостью. Зрелище это завораживало и вызывало трепет. Напряжение, охватившее людей, благоговейно взирающих на чудодейственное представление, забирало все духовные силы без остатка. Рядом с Кребом Гув казался жалким подражателем. Он был достоин того, чтобы стать Мог-уром, но никто не мог сравниться с самым могущественным из всех шаманов, когда-либо служивших Клану. Ныне Великий Мог-ур завершил свое служение. Когда он отступил, давая место Гуву, Эйла не удержалась от слез. Глаза людей Клана были сухи, но они плакали сердцами.

Пока Гув совершал магические жесты, означающие, что отныне Бран передает Клан Бруду, Эйла унеслась мыслями в прошлое. Она смотрела на Креба и вспоминала, как впервые увидела его изборожденное шрамами одноглазое лицо и протянула руку, чтобы коснуться его. С каким терпением Креб учил ее изъясняться жестами, как радовался, когда дело пошло на лад. Эйла подняла руку, чтобы коснуться своего талисмана, и нащупала крошечную отметину на шее – это Мог-ур надрезал ей кожу, чтобы кровью Эйлы ублаготворить Древних Духов, дозволивших ей охотиться. Она содрогнулась, вспомнив свое кощунственное вторжение в тайное святилище. Да, она виновата перед Кребом. Но минувшей ночью взгляд его был полон не укора, а любви, печали и сокровенного знания.

Обряд, ознаменовавший передачу власти новому поколению, завершился праздничным пиршеством, но Эйла едва прикоснулась к еде. После трапезы мужчины удалились в святилище, чтобы справить обряд, недоступный женским глазам. Эйла вручила сосуд с дурманным питьем Гуву, отныне Мог-уру. Женщины начали свою пляску, но Эйла, охваченная тоской, отбивала ритм рассеянно и вяло. Она лишь пригубила дурманный отвар, и он почти не оказал на нее действия. Как только танец закончился, она удалилась к очагу Креба, легла и вскоре забылась беспокойным сном. Вернувшись, Креб долго смотрел на нее и на ребенка, уснувшего в ее объятиях.