Долина лошадей - Ауэл Джин Мари Антинен - Страница 113

С громким писком и щебетом, воинственно распушив перья, они мельтешили перед глазами у Джондалара, пытаясь растолкать соперников и насытиться вдоволь. Лишь через некоторое время Джондалар заметил, что многие из звуков, которые он принимал за птичий щебет, издавала женщина. Она блестяще подражала пению самых разных птиц, и время от времени, заслышав знакомые звуки, одна из пташек садилась к ней на палец и начинала вторить. Порой Эйла подносила руку поближе к Джондалару, и ему удавалось прикоснуться к птице прежде, чем та успевала взмыть в воздух.

Склевав все зернышки, птицы разлетелись, остался лишь черный дрозд, который принялся петь на пару с Эйлой, весьма искусно выводившей звонкие, заливистые трели.

Когда дрозд улетел, Джондалар, который затаил дыхание, чтобы не спугнуть птицу и не помешать Эйле, с облегчением выдохнул воздух.

– Где ты этому научилась? Просто потрясающе, Эйла. Мне еще ни разу в жизни не удавалось подступиться так близко к птицам.

Эйла улыбнулась. Она не совсем поняла, о чем он говорит, но заметила, что все это произвело на Джондалара глубокое впечатление. Она снова принялась подражать птичьему пению в надежде, что он скажет ей, как называется эта птица, но он лишь улыбнулся, давая понять, что восхищен ее мастерством. Она попыталась проделать то же самое еще и еще раз, но затем оставила свои попытки. Джондалар не понял, чего она добивается, но внезапно на ум ему пришла мысль, заставившая его нахмуриться. «Она подражает птичьим трелям куда более искусно, чем Шамуд, игравший на флейте! Возможно, таким образом она общается с духами Великой Матери, принявшими обличье птиц». Когда еще одна пташка опустилась на землю возле ее ног, Джондалар бросил на нее настороженный взгляд.

Но вскоре он позабыл о тревоге, довольный, что наконец смог выбраться из пещеры, ощутить тепло солнца и свежее дыхание ветра, увидеть долину. А Эйла радовалась тому, что Джондалар рядом с ней. Ей казалось чудом то, что он сидит здесь, на выступе, и она старалась ни на мгновение не закрывать глаза, боясь, как бы он вдруг не исчез, если ей случится моргнуть. Убедив себя в том, что он никуда не денется, она зажмурилась, чтобы проверить, долго ли выдержит так, и чтобы получить еще большее удовольствие, открыв их и увидев, что Джондалар по-прежнему рядом. Сидя с закрытыми глазами и слушая его звучный низкий голос, она испытывала невероятное блаженство.

Солнце поднималось все выше, в воздухе становилось все теплее и теплее, и, взглянув на сверкающие воды реки, Эйла вспомнила о том, что утром ей пришлось обойтись без купания: она побоялась, что Джондалару внезапно что-нибудь потребуется, и не захотела оставлять его одного. Но теперь ему уже гораздо лучше, и если что, он сможет в любой момент позвать ее.

– Эйла идти вода, – сказала она и развела руки, подражая движениям пловца.

– Плавать, – сказал он, подражая ее жестам. – Это называется «плавать». Жаль, что я не смогу пойти с тобой.

– Лллавать, – старательно выговорила она.

– Плавать, – поправил ее Джондалар.

– Пллавать, – повторила она еще раз и, увидев, как он кивнул, начала спускаться к реке. «Пройдет немало времени, прежде чем ему удастся пройти по этой тропинке, – надо будет принести ему воды. Но рана успешно заживает. Думаю, он сможет ходить. Возможно, он будет слегка прихрамывать, но, будем надеяться, это не помешает ему двигаться не слишком медленно».

Выйдя на берег и развязав кожаный ремешок, Эйла решила заодно вымыть и голову. Для этого потребуется мыльный корень. Задрав голову, она посмотрела на Джондалара, помахала ему рукой, а затем отправилась дальше по берегу и вскоре скрылась из виду. Усевшись на краю огромного обломка скалы, отколовшегося весной от массива, она принялась расплетать косички. После того как рельеф местности изменился, в этом месте образовалась заводь, ставшая ее излюбленным местом для купания. Она была довольно-таки глубокой, а в скале неподалеку имелась удобная впадина, в которой Эйла могла растолочь мыльный корень.

Джондалар увидел ее снова, когда она, ополоснувшись, поплыла вверх по течению, и залюбовался ее точными, уверенными движениями. Эйла неспешно вернулась к обломку скалы, уселась на него и принялась сушить волосы на солнце. С помощью прутика она избавилась от колтунов, а затем расчесала волосы гребенкой. К тому времени, когда ее густая шевелюра высохла, ей стало жарковато, и хотя Джондалар ни разу не окликнул ее, она начала тревожиться за него. Он наверняка устал, подумала Эйла. Бросив взгляд на шкуру, служившую ей одеждой, она решила, что ее пора сменить. Подобрав ее с земли, Эйла направилась к тропинке.

Кожа Джондалара оказалась куда чувствительнее по отношению к лучам солнца, чем кожа Эйлы. Они с Тоноланом отправились в путь еще весной, а легкий защитный слой загара, приобретенный им с тех пор, как они покинули стоянку племени Мамутои, исчез, пока он лежал в пещере у Эйлы. Его кожа была по-зимнему бледной. Эйла еще не вернулась, когда он ощутил, что начинает обгорать. Он решил потерпеть: эта женщина так долго и заботливо ухаживала за ним, нельзя же лишать ее возможности посвятить хоть какое-то время самой себе. Вскоре он уже принялся гадать, что ее так сильно задерживало, поглядывая то на тропинку, то на реку, и предположил, что она решила искупаться еще раз.

Когда Эйла поднялась по тропинке, он сидел, повернувшись к ней спиной; увидев, как сильно покраснела кожа, женщина ощутила страшные угрызения совести. «Как сильно он обгорел! Какая из меня целительница, если я бросила его одного так надолго?» Она торопливо направилась к нему.

Заслышав ее шаги, Джондалар обернулся, радуясь тому, что она наконец появилась, и немного досадуя на то, что она так задержалась. Но стоило ему увидеть Эйлу, как он начисто забыл о том, что обгорел. Раскрыв от изумления рот, он уставился на обнаженную женщину, освещенную лучами солнца.

Она двигалась легко и плавно, и сильные литые мышцы ходили ходуном под золотисто-смуглой кожей. Ее точеные ноги отличались безукоризненностью формы, их слегка портили лишь четыре параллельных шрама на левом бедре. С того места, где он сидел, взгляду открывались округлые очертания крепких ягодиц и плавная линия живота над лобком, покрытым темно-русыми волосами. Он заметил, что на животе у нее кое-где остались линии в тех местах, где кожа растянулась за время беременности. Беременности? Грудь у нее была большая, но крепкая и пышная, как у девушки, с розовыми четко очерченными сосками. Ее длинные изящные руки красноречиво свидетельствовали о том, насколько она сильна.

Эйла выросла среди людей племени, в котором и мужчины, и женщины были наделены от природы недюжинной силой. Ей приходилось выполнять обязанности, возложенные на женщин Клана – поднимать и носить тяжести, выделывать шкуры, рубить дрова, – и благодаря этому ее мускулы обрели большую мощь. Для того чтобы охотиться, ей пришлось научиться двигаться ловко и проворно, а жизнь в одиночестве потребовала от нее новых усилий в борьбе за выживание.

«Пожалуй, эта женщина сильнее всех, какие встречались мне где-либо, – подумал Джондалар, – неудивительно, что ей удалось помочь мне подняться на ноги и привести меня сюда. Вдобавок я еще нигде не видывал женщины с таким на редкость красивым телом, хотя секрет ее привлекательности заключается не только в этом». Он с самого начала счел ее хорошенькой, но ему еще ни разу не доводилось ее видеть в ярком свете дня.

Длинная шея, на которой спереди виднелся маленький шрам, изящная линия подбородка, пухлые губы, длинный прямой нос, выступающие скулы и широко посаженные серо-синие глаза – черты ее лица гармонично сочетались друг с другом. Длинные ресницы и изогнутые дугой брови были не черными, а скорее коричневыми, более темными, чем золотистые волосы, рассыпавшиеся по плечам и блестевшие под лучами солнца.

– О Превеликая, Обильная Щедротами Мать! – воскликнул Джондалар.

Он тщетно пытался подыскать слова, чтобы описать то удивительное впечатление, которое произвела на него Эйла. Она прекрасна, неповторима, изумительна. Никогда в жизни он не встречал столь поразительно красивой женщины. Почему она прячет такое восхитительное тело под бесформенной шкурой? Почему заплетает роскошные волосы в косички? А он считал ее всего-навсего хорошенькой. Как же он не сумел разглядеть ее как следует?