Скиппи умирает - Мюррей Пол - Страница 101

О боже.

— Я не собираюсь на тебя давить. Какое бы решение ты ни принял — я поддержу его, и твой тренер тоже. Он не будет рассказывать об этом никому в школе, и не станет больше говорить с тобой об этом, если ты сам не захочешь. Но он хочет, чтобы ты знал: если ты все-таки передумаешь, для тебя есть место в автобусе.

— Вы не приедете. — Он уже заранее знает ответ.

— Мы не можем, Дэнни. Я знаю: я обещал, и мне очень тяжело, что я не могу сдержать обещание. Но доктор Гульбенкян говорит, это было бы неразумно. Вот прямо сейчас он говорит, что не советовал бы ехать. А я не… Я не хочу сейчас уезжать далеко от дома. Извини, сынок, это правда. Но тебе же не обязательно мое присутствие, чтобы развлекаться, верно?

— Кто это звонил? Лори? — спрашивают приятели, когда Скиппи возвращается в магазин.

Он мотает головой:

— Да нет, это отец. Хотел пожелать мне удачи на завтра.

— Чемпионам удача ни к чему! — заявляет Джефф Спроук.

Вскоре они уходят, зигзагом сбегая по эскалатору. Человек в цилиндре и белых перчатках неохотно выдает им пробные шоколадки с серебряного подноса. У раздвижных дверей собрались исполнители рождественских гимнов; взявшись за руки, они раскачиваются и поют: “Зимняя страна чудес…”

— На борьбу с раком! — Один из этой толпы, молодой человек в очках и зеленом анораке, сует прямо под нос Скиппи ведерко, потом говорит: — Прошу прощенья, — и убирает ведерко.

Когда они возвращаются в школу, нехорошее чувство все нарастает и нарастает. Таблетки взывают из-под подушки. Не включаются тормоза, Скиппи? Да вот же они — стоит руку протянуть! Разве ты не хочешь снова стать Дэниелботом? Хладнокровным и невозмутимым?

Ты набираешь номер Лори, но попадаешь прямо на голосовую почту.

— Она тебе еще не звонила, Скиппи?

— Нет еще.

— Может, у нее деньги на счете кончились?

— Ну, вот мы и приехали, — ядовито говорит Деннис.

— Что ты этим хочешь сказать?

Деннис помалкивает, смотрит в окно.

— Она позвонит, — говоришь ты.

Расписание отца Грина составлено так, что по пятницам уроки у него заканчиваются после двух часов; обычно он сидит у себя в кабинете, выполняет различные административные обязанности, связанные с его благотворительной деятельностью. Сегодня он созванивался с кондитерской фабрикой, пытался договориться о пожертвовании для рождественских подарков беднякам. Раньше эта компания всегда щедро жертвовала свою продукцию, но теперь тот человек, с которым отец Грин имел дело, уволился, а занявший его должность сотрудник — моложе, со скучающим голосом — сообщает ему, что все пожертвования сопровождаются рекламой и эту работу отдали “на сторону”, другой компании. Тогда отец Грин звонит в эту другую компанию и разговаривает с какой-то женщиной, которая вообще не понимает, о чем он толкует. Реклама на майках? Освещение по телевизору? Поддержка знаменитостями? Да нет, речь всего лишь о пожертвовании печенья в пользу жителей бедных кварталов, объясняет ей отец Грин. А, нет, в таком случае решение принимает сама кондитерская фабрика, говорит женщина и, постучав по клавиатуре, сообщает ему имя того самого сотрудника, с которым священник недавно говорил.

Он смотрит на часы. Двадцать минут четвертого. Скоро закончатся уроки.

Джером.

Включив чайник, он садится за стол и достает из ящика корреспонденцию.

Я слышу, как у тебя бьется сердце, Джером. Когда оно билось так сильно в последний раз?

Стариковский почерк, жалобный и шаткий. Он тянется через стол за очками для чтения.

В Африке?

Чайник вскипел. Священник наливает кипяток в чашку, опускает туда пакетик с чаем, наблюдает, как воду начинают окрашивать клубящиеся коричневатые струйки.

Он знает о твоем желании, Джером. Он дрожит всякий раз, как ты смотришь на него. Он так прекрасен, так не похож на других, он так отчаянно тянется к любви.

Он вынимает ложечкой чайный пакетик, наливает в чашку молока — совсем капельку — из небольшого картонного пакетика.

Ты покажешь ему, как нужно паковать корзины, в каком порядке укладывать все предметы. Он опустится на колени и будет тихонько работать, пока ты будешь читать здесь отчеты. А потом ты рассеянно начнешь гладить его по волосам. Он не станет ни протестовать, ни жаловаться. Нет, через некоторое время он прижмется головой к твоему бедру, ты увидишь, как вспорхнут его ресницы, как закроются его глаза… А потом ты засунешь ему прямо в его маленький розовый бутон, на этом столе, да, ты овладеешь им!

Чашка опрокидывается, чай выплескивается на лак, размывает строчки, написанные прихожанами…

Ха-ха-ха-ха!

И воздух заполняется горячим ветром, будоражащим волнением плотской похоти: звериный пот, зловоние немытых чресл, белые глаза, которые закатываются, пока черные руки томно колотят в стены церкви, этого крошечного форпоста порядочности, столь смехотворно хрупкого, ломкого в беспощадном царстве зноя…

Как ты соскучился по этому, Джером. Этот голос, старый знакомец, он уже так близок, что слова, которые он нашептывает, и собственные мысли священника становятся почти неразличимы. Зачем отрекаться от того, к чему взывает душа? Зачем отказывать себе в жизни?

Жар! Он снова ощущает его, словно уже очутился в аду! Волны знойного воздуха ударяют в жестяные стены его хижины всю ночь напролет, сны и дыхание пустыни сплавляются в одну могучую карусель, пот пропитывает простыни, а он лежит с холодным лезвием, приставленным к телу, со слезами на глазах моля Бога о том, чтобы Он даровал ему силы сделать это, избавив себя раз и навсегда от этого неугомонного корня зла, этого громоотвода для всего нечестивого…

Но ты не сделал этого.

Он не сделал этого — не сумел!

Потому что ты знал правду.

Он сумел только бежать из Африки, захлопнуть дверь, ведущую к этим воспоминаниям, к этому пламени желания и средству его утоления! И с тех пор он каждый день слышал стук в эту дверь!

Открой ее, Джером.

Разве он не молился о том, чтобы этот стук утих? Разве не молился об очищении? Разве не умолял Господа явить ему свет, вывести на благой путь? Но по-прежнему лишь желание, искушение, дьявол являются ему из каждой песчинки, взывают к нему со всех пухлых алых губ, а Христос не являлся ему ни разу, не удостоил его ни малейшим проблеском своего присутствия, ни единым слабым промельком во сне — ни разу за почти семьдесят лет жизни!

Ты знал, что никто не видит тебя.

Как может человек победить в такой битве? Откуда ему взять силы?

Час приближается, Джером. Это мой последний подарок тебе. Еще раз ощутить прикосновение тела к твоему телу. Любовь. А потом — быть может — покой.

Он слышит, как звенит звонок в коридоре, распахиваются двери и тысячи юных ног топочут, убегая на волю.

Плетешься по вестибюлю к кабинету священника, и каждый шаг без Лори как будто разрывает его на мелкие кусочки. Достаешь телефон. Он смотрит на тебя, пустой и равнодушный. Ты представляешь себе, как встретишься с ней и расскажешь о том, что сказал тебе отец, может быть, даже расскажешь ей обо всем, а она скажет тебе что-нибудь умное, доброе. Это всего лишь соревнования по плаванию, Дэниел, ничего особенного. Привет, диджей, не волнуйся, все будет хорошо. Когда представляешь, что она рядом с тобой, то это как бальзам на рану.

Ты пишешь ей эсэмэску, а потом стираешь текст. Ты ведь уже оставил два голосовых сообщения, а в таких вещах действуют свои правила: тебе не хочется, чтобы она подумала, будто ты в отчаянии. Но ты и вправду в отчаянии! И неотосланное сообщение мучительным рикошетом отскакивает в тебя:

— как раскаленный докрасна пинг-понговый мячик. Ты спускаешься по лестнице, проходишь мимо лаборатории Рупрехта. В кабинете священника тишина. А потом на секунду, словно у тебя вдруг прорезается жутковатый дар ясновидения, ты как будто видишь его по другую сторону двери: он неподвижно стоит, будто гигантский богомол. Ты снова раскрываешь телефон. К черту правила! Набери сообщение и отошли его: