Московский проспект. Очерки истории - Векслер Аркадий Файвишевич - Страница 33

П. А. Гельвих

Жизнь и деятельность Петра Августовича Гельвиха – пример служения родине, ее Вооруженным силам, математике. Но и пример отношения этой родины к своим талантливым сыновьям.

Вот как о нем рассказывает в своей книге «Оружие победы» выдающийся советский конструктор артиллерийского вооружения Великой Отечественной войны В. Г. Грабин:

«…Петр Августович Гельвих. Подвижный, любивший остро пошутить (это у него всегда получалось удачно), он в обращении с людьми был так же вежлив и корректен <…> но вспыльчив.

В аудиторию приходил аккуратно, всегда весело приветствовал слушателей, начинал и кончал точно со звонком, но его лекции были многословные и по большей своей части непонятные. Мы сказали ему об этом после первых же двух-трех занятий. Сказали осторожно, чтобы не обидеть. Вопреки нашим опасениям Петр Августович весело рассмеялся.

– Не вы первые мне это говорите. Ваши предшественники говорили то же самое. Я был бы поражен, если бы вы сказали, что понимаете мои лекции.

Готовиться к его экзамену по конспектам мы не могли. Готовились по его книгам. В них материал был изложен довольно легко, будто не он писал, а кто-то другой. Да и сам Петр Августович рекомендовал заниматься не по записям его лекций, а по книгам. Кстати сказать, его труд „Теория стрельбы“ был капитальным и единственным в то время.

Петр Августович всегда сам руководил практическими занятиями на полигонах, на морских фортах, при стрельбе по самолетам. На этих занятиях он показал себя превосходно знающим свое дело. Благодаря Петру Августовичу мы хорошо поняли теорию стрельбы и научились применять ее на практике.

Хочется отметить еще один маленький штришок. Однажды нам предстояло выехать для практических занятий на зенитный полигон. Всем были выданы проездные документы, слушателям – в жесткий вагон, П. А. Гельвиху – в мягкий. Но он категорически отказался от положенной ему привилегии и попросил билет в один вагон со слушателями. Не стану говорить, как нам это было приятно. К тому же он всю дорогу рассказывал всякие интересные истории. Купе, в котором находился Петр Августович, постоянно было набито людьми».

А вот как пишет о Гельвихе во время его заключения Борис Дьяков в «Повести о пережитом»:

«…Недели две назад я познакомился с Петром Августовичем Гельвихом. На его имя поступил денежный перевод от родных. Рано утром я вошел к нему в четвертый барак. Худой старик с трясущимися руками в одном белье стоял у койки, держался руками за спинку, приседал до полу и сиплым голосом считал:

– Раз, два… три, четыре…

– Что это вы, генерал?!

– Гимнастика…

Он остановился. Перевел дыхание. Подтянул сползавшие кальсоны.

– Вы ко мне? Присаживайтесь, прошу. – Решительным жестом указал на табуретку. Сам опустился на край койки.

– Чем могу быть полезен?

– Зачем, генерал, вы утруждаете себя такими движениями?

– Не утруждаю, а укрепляю. Хочу сохраниться… Мне нельзя умирать. В голове одно открытие… Должен передать правительству…

Узнав о присланных деньгах, сморщился:

– Зачем они? Карандаш и бумага нужны!

– Что же раньше не сказали? Достану вам и бумагу, и карандаш.

– Неужто? – обрадовался старик. – Вот спасибо, голубчик!.. Формулы, понимаете, формулы замучили, спать не могу, а записывать некуда и нечем… Цифирь, знаете, какая штука?.. Удерет из башки – и баста! Лови потом… Мне же, голубчик, во-семь-де-сят!.. И трудиться я начал с тысяча восемьсот… постойте, постойте!.. – Он потер желтый лоб. – Да, совершенно верно: с восемьдесят шестого. Уже в тринадцать лет давал мальчишкам домашние уроки, ре-пе-ти-тор-ствовал. Надо было на хлеб… Отец – учитель, чего он там… Так когда же, голубчик, соблаговолите бумагу и карандаш?

– Сегодня!

– Покорно благодарю. Весьма рад знакомству, весьма… А вы, а вас за что?..

Я недоуменно повел плечами.

– Та-ак-с! Понятно… Скажите, а вы обо мне на воле слыхали?.. Нет?.. Гм!.. В таком разе честь имею отрекомендоваться: лауреат Сталинской премии!.. Нет, я не иронически, нет. Вполне серьезно. Не верите? Честное слово!.. Первая степень.

Кряхтя, он полез в тумбочку, достал старый, потрепанный номер „Известий“. Разгладил.

– Прошу… Из дома прислали. Надзор вето не наложил, да-с. Только при мне. Не выпускаю из рук. Это моя радость, мой паспорт, это… – у него слегка задрожал голос. – …Может быть, моя лебединая песня!

„Известия“ от 14 марта сорок первого года… Публикуется первое постановление о присуждении первых Сталинских премий выдающимся деятелям науки и техники, литературы и искусства. Петр Августович Гельвих удостаивается премии первой степени за работу „О рассеивании, вероятности попадания и математическом ожидании числа попаданий“, опубликованную в тридцать четвертом году, за второй труд – „Теоретические основания выработки правил стрельбы“, напечатанный в тридцать шестом, и, наконец, за третью научную работу – „Стрельба по быстродвижущимся целям“, оконченную в сороковом году.

Внизу полосы – портрет Гельвиха: цветущий старик, пышные седые усы, полукруг белых волос над открытым широким лбом, на груди орден Ленина…

Я перевел взгляд на заключенного Гельвиха: высохший человек, голый череп, редкие усики-колючки. Но в серых глазах, глубокоглубоко, искорки живого ума…

– Неужели?..

– Да, это я… Бывший я… – глухо произнес он. – Шесть лет тюрьмы, голубчик. Что вы хотите?.. – Он сморщился. – Был лев, а нынче драный кот!.. Холодно что-то…

Генерал натянул на плечи грязновато-желтое одеяло. С койки поднялся пожилой человек с буро-синим лицом, подошел и, не веря, заглянул в газету.

– Э-хе-хе, генерал, генерал!

Из статьи, напечатанной в этом же номере, я узнал, что труды Гельвиха имеют огромную практическую ценность. В них обоснованы современные способы ведения артиллерийского огня. Они занимают видное место в мировой артиллерийской науке… Использованы при разработке стабильных учебников для военных академий и училищ. Исследование об эллиптических ошибках позволило правильно решить сложнейшую проблему – поражение ненаблюдаемой цели.

– В чем же вас обвинили? – с отчаянием спросил я.

– Во вредительстве… Все мои работы объявили вредительскими… Дайте кружку. – Он отпил немного воды.

– Тут еще не обо всем… В начале века ваш покорный слуга изобрел противоцеппелинную пушку. Не слыхали о такой? – Гельвих оживился. – Сам рассчитал, сам образец сделал, да-с!.. Пушку установили на воздушном дредноуте. Назывался он, к вашему сведению, „Илья Муромец“. А в небо не подняли. Смелости не хватило…

Вошел со шприцем в руке молодой фельдшер, прямой, тонкий. Гельвих засуетился. Приподнявшись на койке, протянул мне руку.

– Не смею более задерживать.

В этот же день я принес Гельвиху карандаш и тетрадку.

Днем и ночью испещрял он ее цифрами, в которых билась неуемная мысль ученого. Но при обыске надзиратели тетрадь отобрали и сожгли.

…И вот сейчас два санитара тащили этого человека под руки через двор. На генерале неуклюже висел бушлат, из-под него торчали полы линючего халата. На голове сидела шапочка, напоминавшая клоунскую: прикрывала лишь затылок. Ноги в чоботах заплетались. Каждые два-три шага санитары подтягивали старика. Проходившие по двору останавливались, молча глядели на дикую картину.

Не прошло и часа, как всей зоне стали известны подробности приема майором Этлиным генерала Гельвиха.

Санитары доставили Петра Августовича в кабинет начальника. Гельвих, задыхаясь, тут же, у порога, опустился на стул.

– Кто ты такой есть? – по-петушиному встряхнувшись, спросил Этлин.

– Генерал-майор артиллерии… Доктор технических наук… Профессор Артиллерийской академии Дзержинского… Лауреат…

– Дерьмо! Вражина! – закричал Этлин. – Вот кто ты такой! Отвечай на вопросы! Говорил в бараке, что сидишь без суда?