Карта мира - Носырев Илья Николаевич - Страница 52

И вот пришло утро двадцатого дня, и вдруг мир начал желтеть и сделался как-то странно тускл; вот тогда я понял, что осталось ждать совсем недолго. Шли часы, и комната вокруг меня погружалась во мрак — то был мрак совсем особенный — не просто отсутствие света. Я чувствовал, что больше не ощущаю своего тела, и все, что я когда-то помнил, тускнеет и гаснет. И вот наступила ночь — и не было больше ни избы, ни мира вокруг меня, ни самого меня. И наступило утро, и тогда я встал со своей постели, отпер двери и вышел на стук.

На пороге стояла Анна; увидев меня, бедная девочка от страха закрыла лицо руками.

— Не бойся, Анна! — сказал я каким-то странным, глухим голосом. Тут я глянул на свои руки впервые — и увидел их: руки мертвеца, желтые и сухие. Я подошел к кадке с водой, что стояла во дворе, и увидел в ней свое отражение: тусклые глаза, бесстрастное лицо, бледное, ни кровинки.

Анна беззвучно рыдала.

— Ничего, — сказал я. — Не плачь: прежнее ушло. Маркиз не заберет тебя никуда…

И в тот самый миг я увидел на горизонте четыре быстро движущиеся точки — маркизовы слуги-волки, они двигались сюда. Но я-то уже неплохо приготовился к их появлению, да к тому же не чувствовал ни страха, ни тревоги.

Не знаю почему, но животные нас боятся — не то что многие люди, которые уже давным-давно привыкли. Волкам, наверное, понравился трупный запах, от меня исходивший, но когда они увидели саму их жертву, то остановились, поджав хвосты, и уставились на мое лицо, словно способны были понять, что имеют дело не с человеком.

И тогда я поднял лежащий в сенях топор и броском расколол череп первому волку. Ты знаешь: мы хорошие воины. В первую очередь оттого, что ничего не боимся и не волнуемся, когда бьемся. Второй прыгнул на меня, а я вцепился ему в шею и с такой силой повернул его башку, что сломал ему шею.

Еще один волк трусил напасть на меня; то подбегал, то отскакивал. Я наступил ему на переднюю лапу; он робко схватил меня за руку зубами — а я затолкал ее поглубже ему в пасть и смотрел, как он задыхается и издыхает.

Четвертый волк бросился прочь, поджав хвост, но его, как и первого, настиг удар топора. Трупы серых разбойников, которых мы когда-то так боялись, теперь лежали у наших ног, и не было больше никакой милости к этим тварям — ни на земле, ни на небе.

Так и стояли мы — Анна, насмерть перепуганная, и я, спокойный, бесстрастный мертвец.

Тогда я чувствовал страшную пустоту. И желал только одного: чтобы у меня были слезы. Но их уже не осталось.

Анна теперь живет неподалеку от нашего города, в лесу. Хотя и до сих пор жива. Она вновь замужем — смерть ведь разводит, и наш брак более не существовал; я иногда прихожу в ее новую семью, играю с ее детьми, выпиваю с ее новым мужем — хотя уже давно не испытываю никакой жажды…

— Страшна твоя история, — сказал Рональд, подошел к дереву и уткнулся лицом в шершавую кору — а грудь его разрывали рыдания. Что-то умерло в этой Вселенной, что-то знакомое ему с самого детства. Должно быть, надежда, что все закончится хорошо. Уже не могло закончиться хорошо, если хоть где-то в мире происходили такие вещи…

И тут он не выдержал и принялся плакать, как был — в кольчуге и с дурацким мечом на перевязи, упав на землю. Казалось, для такого количества слез его глаза слишком узки — лицо его было все в грязи, по которой он бил кулаками, внутри тела словно распространялся яд, отравляя его легкие и мозг нестерпимой горечью.

— Я покажу тебе Муравейник, — сказал Мишель.

— Зачем? Отчего? — Рональд поднял мокрое и красное лицо.

— Оттого, что я чувствую, что избавление наше близко. Оттого, что у тебя редкостная душа: ты человек благородного звания, дерзнувший действительно оказаться благородным. И вот еще отчего — но об этом молчи, не рассказывай никому из наших — чтобы ты уничтожил Муравейник.

Рональд встряхнул головой, отказывавшейся что-либо понимать.

— Люди должны быть живыми, а мертвые пусть сами хоронят своих мертвецов, — убежденно говорил Мишель. — Мы слишком алчны, слишком сильно хотим затащить всех в свои ряды. Из добрых побуждений, разумеется: большинству мертвецов и правда кажется, что так будет лучше, что люди обретут свое счастье в смерти. Ты не знаешь, о чем говорят в Муравейнике: там давно уже строят планы истребить жизнь, умертвить всех — ив деревнях, и в городах. Смерть не знает страданий, смерть не знает разницы между богатым и бедным, сильным и слабым — но и настоящего счастья она тоже не знает. Вот почему я был против того, чтобы Анна последовала за мной — а ведь она хотела! А остальные — остальные будут только рады, если переселят свои семьи, всех своих потомков до седьмого колена во мрак Муравейника, в мир теней. Я специально послал освобождать Эмиля именно вас, живых — надеялся, что, глядя на вас, он поймет, что и живые чего-то стоят и не станет завидовать нашему образу жизни… Но все оказалось тщетно.

— Спасибо тебе, — сказал Рональд. — Угроза нависла над нашим миром, над всеми нами… Я чувствую страх…

— Мало ли их было, угроз? — усмехнулся Мишель. — Завтра пустимся в путь, сообщи Иегуде. Шесть дней занимает дорога.

И зашагал прочь, не попрощавшись. Рональд побрел вдоль реки, пытаясь вновь увидеть загадочного человека, каждый раз предсказывавшего ситуацию намеком на пословицу.

Человек уже пропал куда-то, зато там, над рекой, среди камышей он увидел чудесную, красивейшую девушку с прелестной фигуркой. Лицо ее было закрыто густой вуалью, и даже руки были в белых перчатках — так что он сперва даже испугался: а не маркиз ли решил сыграть над ним очередную дурную шутку? Но сердце подсказывало ему иное — и он спустился к воде.

— Сэр Рональд! — воскликнула она.

Как можно было не узнать этот чудесный голос, правда, отчего-то несколько сипловатый и непривычно звучащий!

— Я знал, что вы не уедете! — воскликнул рыцарь — Я мечтал о вас, грезил во сне — всю эту неделю, что мы знакомы!!

— Но я вас не знаю, — поспешно произнесла девушка. — Я только слышала о вас… я простая служанка из замка Сквайра!

Голос ее был подобен плачу, но душа графа сгорала столь сильным огнем, что он, увы, не заметил этого.

— Служанка, красивая, как принцесса! Служанка, прелестная, как богиня! — на Рональда даже вдохновение нашло, хоть и несколько неуклюжее.

Она испуганно отодвигалась, но рыцарь был преисполнен решительности.

— О дивная дева! — воскликнул Рональд. — Дай мне увидеть твое лицо, ибо стан, сколько я наблюдаю, чудесен.

Он обхватил ее одной рукой, внутренне стыдясь своего поступка, а другой снял с ее головы шлем, явив миру, как и ожидалось, лицо Роксаны.

И отшатнулся, и, как был, сел на землю.

Глаза ее были белесы, кожа слишком прозрачна для живого человека.

— Маркиз утопил меня, — сказала она печально. — Сперва овладел мной, а потом убил, чтобы никто не узнал. А теперь все знают.

Деревня кишела людьми и мертвецами. Гвалт стоял невероятный, брань и лязг оружия.

— Где эта тварь? — орал батько Полифем. — Где этот дешевый насильник, что убил нашу Роксану? Даже если он, по своему обыкновению, бежал из замка, догадавшись, что его ждет, мы все равно найдем эту вывороченную наизнанку сволочь, эту кровавую снаружи и покрытую кожей внутри гусеницу!

— Правильно! — ревели в ответ живые и мертвые. — Даешь дыбу и виселицу для Браккгаузентруппа!

Рональд стоял, совершенно чужой в этой толпе, готовя себя к любому продолжению. Доспехи его настолько приросли к телу, что он чувствовал себя раком, чей панцирь крепится непосредственно к мышцам.

— Что делает среди нас этот благородный рыцарь? — издевательски крикнул какой-то рассыпающийся на части прокаженный, указывая на Рональда костью раз и навсегда обретшего свое последнее положение пальца. — Ищет девушку посимпатичнее?

Рональд приготовился вытащить меч и умереть, изрубив прокаженного в лапшу. Умирать не хотелось.

— Рыцарь нам еще пригодится! — возразил батько Полифем. — В любом случае, убить его мы всегда успеем…