Понятие "революция" в философии и общественных науках: Проблемы, идеи, концепции - Завалько Григорий Алексеевич - Страница 93

Едва родившись, он должен был быть уничтожен. Необходима была новая социальная революция. Поэтому период новой революционной ситуации начался в России если не с 1861 года («1861 год породил 1905-й» [753]), то несомненно с конца 1870-х годов [В этом периоде историками выделяются 3 революционные ситуации. Логичнее предположить, что это 3 стадии одной революционной ситуации.][754].

Буржуазная революция в России двинула страну не вперед, а вбок, в то время как в скандинавских странах имело место движение вперед, приобщение к ортокапитализму. Там цель была достигнута, в России – нет.

Широко известна фраза П. А. Столыпина о том, что России необходимы 20 спокойных лет для того, чтобы неузнаваемо измениться в лучшую сторону. Столыпин считал, что эти 20 лет можно получить без революции и даже вместо революции; на самом же деле 20 лет спокойного развития могли наступить только после смены общественного строя.

Существовала настоятельная необходимость в движении вперед, в национально-освободительной революции, которая уничтожила бы паракапитализм. Эта необходимость была осознана левым крылом РСДРП в иллюзорной форме необходимости совершения в России пролетарской социалистической революции с дальнейшим перерастанием ее в мировую. Россия отнюдь не приносилась в жертву на алтаре мировой революции. Напротив, мировая революция должна была гарантировать необратимость русской, предотвратив реставрацию капитализма.

Надстроечная политическая революции недворянской части буржуазии, победившая в феврале 1917 года, не была частью социальной и не могла привести к освобождению России от зависимости. У власти остался тот же класс. «Государственные долги, наделанные Николаем, висят тяжелой гирей на шее русского народа, – писал Н. И. Бухарин в статье “Неизбежный крах", опубликованной 24 марта 1917 года. – Но этой гири не в состоянии снять гучковско-милюковское временное правительство. Почему? Потому что это означало бы разрыв с зарубежными партнерами и хозяевами» [755].

Революционный потенциал «верхов» был исчерпан, наступала пора революции «снизу».

Итогом социальной революции 1905-1922 годов стал не социализм – субъективная цель ее участников – а завоевание независимости при сохранении классов, государства и эксплуатации, правда, в рамках не капиталистического, а иного, тоже антагонистического, способа производства – неополитарного. Первая задача этой революции – уничтожение капитализма; вторая – становление политаризма. Обе задачи решаются одновременно, так как состояние без власти и собственности в преобразующемся классовом обществе невозможно: первая – рабоче-крестьянскими массами и рожденным ими гегемоном – классом политаристов; вторая – только им.

В отличие от буржуазных революций «снизу», где к власти приходил класс, сформировавшийся до революции, революция 1905-1922 годов создала не только новый строй, но и новый класс эксплуататоров. Проблема борьбы политаристов и народных масс весьма сложна и не решается простой аналогией с классовой борьбой при капитализме.

Термин «советский Термидор» [756], эффектно введенный Троцким для обозначения победы «бюрократии», стал по аналогии с переворотом 1794 года восприниматься как синоним «советской (сталинской) контрреволюции». Но слово «термидор» вообще неуместно для обозначения контрреволюции, как было показано выше; здесь же оно неверно вдвойне, потому что переворота не было.

Буржуазные революции «снизу» предполагали новый виток классовой борьбы: порыв «низов» к эгалитаризму должен был быть укрощен победившей буржуазией.

В СССР после победы революции этого витка быть не могло – новый класс эксплуататоров выделился из самих рабоче-крестьянских масс. Отчасти столкновением интересов нарождающегося политаризма и крестьянства вызвано Кронштадтское восстание 1921 года: восставшие требовали отмены привилегий госаппарата. Однако, как известно, после его подавления РКП(б) по инициативе Ленина сменила политический курс в интересах крестьянства. Новая экономическая политика (НЭП), допустившая частичную реставрацию капитализма, тем самым затормозила процесс становления политаризма. Но советский капитализм времен НЭПа был непригоден для сохранения независимости и не отвечал интересам ни страны, ни народа. Исторический спор решился в пользу политаризма.

Т. Шанин считает развязку этого спора – события 1929-1938 годов – «революцией сверху» [757]. Т. фон Лауэ датирует «сталинскую» [758] или «сталинистскую» [759] революцию 1924-1930 годами. Это верно только в том случае, если доказано существование в СССР в 1922-1929 (или 1922-1924) годах иного строя, который был свергнут этой революцией. Но таких доказательств нет. Ни нэповская буржуазия, ни крестьянство власти не имели, более того – они были ущемлены в правах. Имела место не новая революция и не контрреволюция, а эволюция политаризма.

В 1920-1940-е годы надстройка была просто приведена в соответствие с базисом, что выразилось в постепенном отказе от дальнейшего революционного преобразования общества (упрочение репрессивного аппарата, полное упразднение политических свобод, подчинение профсоюзов государству, роспуск Коминтерна, легализация религии, усиление милитаризма, шовинистические мотивы в пропаганде, поддержка консерватизма в быту и т.д.), т.е. в реакционных реформах, а не переворот (революционном или контрреволюционном).

Политарный террор – не признак революции или контрреволюции Это необходимый момент эволюции политаризма, подготовка рабочей силы к подчинению собственнику (государству), такая же, как ввоз рабов – для рабовладения или отделение работника от средств производства – для капитализма. Это признак процесса классообразования. В данном случае террор был несколько отсрочен НЭПом.

Политаризм проявил свою сущность, а не вытеснил социалистическую, которой не было. Разрушение мира насилья объективно не началось. Иной взгляд основан на абсолютизации случая и отрицании исторической необходимости. Обычно левыми идеологами утверждается необходимость «социалистической» революции 1917 года и случайность «контрреволюции» («перерождения социализма», «негативной мутации» и т.д.), а правыми – случайность «октябрьского переворота» и необходимость «конца утопии», но это явно нелогично, поэтому приведу в качестве примера обобщение более высокого уровня.

«До точки бифуркации система развивается эволюционно. В точке бифуркации она "решает", какой путь ей избрать. И случай, имеющий ту или иную вероятность, приводит к переводу системы на тот или иной путь нового эволюционного развития… Бифуркация 1917 года привела к революционному Октябрю и социалистической эволюции, приведшей в результате, в основном, внутренних возмущений… к бифуркации 1927-1930 годов» [760].

Для марксиста данное рассуждение – нонсенс: как в этом случае можно говорить о прогрессивности бифуркации 1917 года и реакционности «негативной мутации» 1927-1930 годов? «Тот или иной путь» равноценны. Ф. Фюре был более последователен, утверждая случайность и отрицая прогрессивность Октября. Противоположная оценка нуждается в ином, неволюнтаристском обосновании, и синергетика И. Пригожина здесь ничем помочь не может в силу своей недиалектичности. Для ориентированного на нее автора статьи категория «вероятность» применима только к случайности и несовместима с необходимостью. В эволюции – только предопределенность; в революции (бифуркации) – только неопределенность.

Диалектика подходит к этому вопросу иначе. Вероятность – проявление необходимого в случайном, предопределенности – в неопределенности. Любое историческое событие, конечно, можно объявить только случайным, но тогда понять его невозможно Это верно не только для 1917 года, но и для событий последующих лет. Все революции XX века можно назвать «социалистическими» и найти «случайные» причины для их «поражения». Однако отсутствие победившей социалистической революции заставляет видеть в случайностях – необходимость. Революция, как уже говорилось, приводит к тому строю, к которому вела эволюция. Эволюция старой России не давала оснований считать, что в ее недрах вызревает бесклассовое общество, предпосылки же политаризма – налицо.