Понятие "революция" в философии и общественных науках: Проблемы, идеи, концепции - Завалько Григорий Алексеевич - Страница 72

Цена регресса уже превысила цену прогресса, заплаченную не только Францией в якобинский террор (40 тыс. погибших), но и СССР – в сталинский (примерно 4 млн. репрессированных по политическим статьям УК [799455 казненных, 2 634 397 осужденных к заключению и 413 512 — к ссылке с 1921 по 1953 годы. Умерло в заключении (политических и уголовных вместе) — примерно 1 600 000 чел.; в «кулацкой» ссылке — примерно 400 000. Формальная обоснованность репрессий в данном случае не важна: политаризм уничтожал сторонников социализма, капитализма и своих собственных под одними и теми же предлогами. Таким образом, прямая убыль населения в результате действий советского репрессивного аппарата — порядка 3 млн.][629]).

За что же платится эта цена? Где постиндустриальное общество, к которому привела нас «революция» 1990-х годов? Ответ готов. Результаты не совпадают с поставленными целями не потому, что цели были поставлены неадекватно, а потому что революция – стихийный непредсказуемый процесс.

«Как и в революциях прошлого, в России преобразования носили во многом стихийный характер, и их результаты не совпадали с теми целями, которые провозглашались властью. Однако это было связано не столько с неправильностью концептуальных построений или субъективными ошибками реформаторов, сколько с объективной логикой революционного процесса и слабостью государственной власти. Эта власть, как и в любой другой революции, не имела устойчивой социальной опоры и потому была неспособна проводить целенаправленную политику» [630].

Перед нами – наукообразный вариант фразы «хотели – как лучше, а получилось – как всегда», выдаваемой за закон истории. С началом революции все остальные законы истории отменяются и действует только этот. Посему никто из деятелей революционного времени не виноват в том, что получилось. Виновата «объективная логика революционного процесса». Вряд ли надо доказывать, что к реальному ходу революций – ни Великой Французской, ни других – все это отношения не имеет, а выдумано для того, чтобы оправдать недавних правителей СССР и России. Это их власть «не имела устойчивой социальной опоры» внутри страны, что не мешало ей «проводить целенаправленную политику» в интересах Запада.

Замечу также, что понимание революции как объективного (и познаваемого) процесса перехода к новой стадии истории, которое было заявлено авторами вначале, несовместимо с признанием непредсказуемости хода и результата революции.

Но это не смущает авторов, как и то, что впереди не видно ничего, кроме дальнейшей деградации. Они исполнены оптимизма. Да, имеет место «усталость общества». Но никто не просит общество проявлять активность и брать судьбу в свои руки. Напротив – пришло время постреволюционной диктатуры.

«Сила постреволюционной диктатуры – не в связи с базовыми общественными ценностями, а в способности временно преодолевать противоречия в интересах основных групп новой элиты и подчинять себе эти группы» [631]. Причина – в непреодоленной «фрагментации», т. е. классовой борьбе. Она окончится, когда наконец будет создано «стабильное общество».

Постреволюционная диктатура прогрессивна, к тому же в России, обещают авторы, в силу особо гуманного характера переживаемой нами революции, она «будет реализована в достаточно (для кого? - Г. 3.) мягких формах и быстро сойдет на нет» [632]. И что же тогда? Постиндустриальное общество? Революция наконец победила? Отнюдь.

«В условиях постреволюционной диктатуры не происходит окончательного восстановления сильного государства. За революцией следует период постреволюционной нестабильности, обычно охватывающей несколько десятилетий, и лишь по его завершении можно считать, что непосредственные последствия революционных катаклизмов преодолены» [633].

Когда можно считать преодоленными причины революции, как диктатура сходит на нет и сколько раз это происходит за период постреволюционной нестабильности, почему он кончается стабилизацией, а не распадом страны и не новой революцией – все эти вопросы даже не поставлены.

Ясно одно – нестабильность и диктатура пришли к нам всерьез и надолго, вплоть до постиндустриального общества.

Переход к нему в условиях политической нестабильности, перемежающейся с бонапартистской диктатурой – это такая теоретическая новинка, которая изумила бы Ж. Фурастье и других западных сторонников этой концепции. Но она рассчитана не на них, а на граждан России, которым опять предложено потерпеть и подождать, пока власть наконец сможет дать им счастье.

Можно констатировать теоретическую пустоту книги – следствие не субъективных качеств авторов, на что они намекнули с неуместным в научной работе кокетством, а ложности методологии, сочетающей поверхностность «социологии революции» и явную идеологическую фальсификацию истории. Социальный заказ на пропагандистскую («пиаровскую») работу авторами выполнен. Иных результатов нет.

Однако вряд ли эти идеи получат признание за пределами партий СПС и «Либеральная Россия». Желание оправдаться перед историей присуще тем силам, которые уже потеряли власть, а их круг узок и от реальной политики они далеки. Также сомнительно, что идеология «либеральной революции» (именно как революции) будет развиваться дальше вне круга крайних либералов.

Приведу примеры. Сопредседатель партии «Либеральная Россия» Б. А. Березовский утверждает в «Манифесте российского либерализма», что история есть борьба двух идеологий, либеральной и авторитарной, в основе которых – понятия «свобода» и «диктат». Революция в РФ – победа либеральной идеологии над марксизмом (разновидностью авторитарной идеологии). Революция датирована 1991-97 годами, после нее наступил период эволюции. Это первые в истории России прогрессивные изменения [634]. Журналист Л. Радзиховский убежден, что в России с августа 1991 года по октябрь 1993 года шла буржуазно-демократическая революция, во главе которой стоял Б. Н. Ельцин – президент-революционер. Победа данной революции в октябре 1993 года – прогрессивное явление [635]. Писатель В. П. Аксёнов увидел в событиях 1991 года «первую в мировой истории духовную революцию», «мистическое событие, сравнимое с явлением Богородицы» [636]. Член-корреспондент РАН К.И. Микульский пишет: «Пройдет лет сто, и в сознании общества события конца 80-х – начала 90-х годов XX века будут однозначно восприниматься как Великая антикоммунистическая революция, открывшая России и другим социалистическим странам путь к восстановлению общих для мировой цивилизации социально-экономических основ общественной жизни». Россия переходит от «коммунистического социализма» к «социализируемому капитализму», при этом на данный момент в ней утвердился «особый тип капитализма – асоциальный, криминально-бюрократический» [637]. Но о результате «Великой антикоммунистической революции» автор судит не по неприглядным реалиям, а по своим представлениям о наилучшем обществе – «социализируемом капитализме», которого в России нет.

Непонимание законов истории, бывшее трагедией для контрреволюционеров 1917 года, их наследников ведет только к фарсу.

Заказ на изготовление отечественной «социологии революции» ниоткуда, кроме откровенно прозападных кругов крупной буржуазии, не поступал. Хозяева сегодняшней жизни предпочитают менее утонченные идеологические средства – религию и апелляцию к «здравому смыслу», просто отрицающие революцию как ненужное измышление.