Динка (ил. А.Ермолаева) - Осеева Валентина Александровна - Страница 96

Глухой стук оконной рамы и шум борьбы достигает их ушей. Катя, очнувшись, выбегает на террасу… Гулкий и резкий в тишине звук выстрела встряхивает дом. В комнате дребезжат стекла. Марина толкает девочку к детской.

— Иди к детям! — торопливо бросает она ей, исчезая за дверью.

Но Алина не двигается с места; за окном слышен топот убегающих ног, треск ломаемых веток…

— Мамочка… мамочка… — жалобно доносится из детской, и Мышка, сонная, в одной рубашке, протискивается в дверь. Алина обнимает сестру и уводит ее обратно.

— Ложись, ложись… Это гроза… — укладывая ее в постель, торопливо шепчет Алина.

— Что-то так сильно ударило… — закрывая глаза, бормочет сонная Мышка…

— Это гром… Не бойся… Спи, спи… — укрывая ее одеялом, дрожащим шепотом уговаривает Алина.

Мышка покорно закрывает глаза… Рядом на постели, разметавшись в богатырском сне, сочно всхрапывает Динка…

Уложив сестру и убедившись, что она спит, Алина выходит в комнату матери Катя в немом отчаянии стоит, прислонившись к притолоке двери…

— Помни о главном. Мы еще ничего не знаем… — строго говорит ей Марина, закрывая на ключ дверь. — Помни о главном, Катя… — повторяет она, сжимая плечи сестры.

Катя, бессильно уронив руки, опускается на кровать.

— Алина, — говорит мать, замечая девочку, — иди спать, я сейчас приду к тебе.

Алина послушно идет в свою комнату и, не раздеваясь, ложится на постель.

Марина заглядывает в детскую, выходит на террасу; остановившись на ступеньках, слушает глухие отдаленные раскаты грома, торопливо проходит в палатку, тушит свет и, возвращаясь к сестре, тихо говорит:

— Сейчас могут прийти. Возьми себя в руки. Где второй ключ от флигеля?

— Под крыльцом справа… Я пойду, я все сделаю, не беспокойся… — чужим, безжизненным голосом отвечает Катя. Марина порывисто обнимает сестру:

— Катя… родная… Сейчас это главное. Я все понимаю, но надо спасти Николая… Меня могут арестовать… Катя вскидывает на нее черные сухие глаза:

— А если… и меня?

— Тогда пусть идет Алина. Я сейчас скажу ей, где ключ… — твердо говорит Марина.

Катя молчит… Глухой отдаленный звук второго выстрела доносится с Волги. Катя со стоном хватается за голову.

— Марина! У Кости нет револьвера… Это стреляют в него… — задыхаясь, шепчет она.

— Будем ждать… полчаса, час… — словно окаменев от тревоги, твердо повторяет Марина. — Помни о главном…

Катя помнит, но сейчас главное для нее — это жизнь Кости… Марина уходит, потушив снег. ОНА проходит в комнату Алины и, ложась рядом с дочерью, обнимает ее худенькие плечи.

— Алиночка! К нам могут сейчас прийти… — шепчет она.

— Я ничего не слышала, я спала… — тихо отвечает девочка.

Марина гладит ее холодные руки.

— На время… может, на несколько часов… нас с Катей могут увести, — с трепещущим сердцем предупреждает Марина и, чувствуя, как дрожат тонкие плечи девочки, замолкает…

Но Алина поднимает голову и, прижимаясь к уху матери, тихо шепчет:

— Я все знаю… Я пройду к флигелю… Отведу к Никичу…

— Ключ под крыльцом… справа… Запомни: справа под крыльцом…

— Не бойся, мама…

Марина молча сжимает руку дочери. У калитки слышен громкий стук.

— Кто стрелял? — кричит ночной сторож. — Это у вас, стреляли?

Глава пятьдесят восьмая

ГЛАЗА И УШИ УТЕСА

Не спится в эту ночь Леньке. Ночная сырость забирается в его пещеру, влажное одеяло липнет к плечам. Под утесом глухо шумит и бьется о камни вода. Опершись на локоть, Ленька смотрит на кусочек темного неба, изредка прорезаемого молнией, на верхушки деревьев, вспыхивающие в темноте желтыми огоньками, и думает о близкой осени… Скоро покинет он этот утес и уйдет на пароход, служить новому хозяину. Только теперь свободный человек Ленька. Честно будет работать он и обижать себя не позволит.

Леньке чудится, как от пристани отходит пароход «Надежда», плывет он в разные города, день и ночь плывет. Чисто, до блеска, драит Ленька палубу, четко и быстро исполняет все приказания капитана, сидит среди матросов, и красуется у него на плечах матросский воротник… Хорошо это! По-человечески, по-настоящему! Только вот на берегу останется его Макака… Придет и сядет на обрыв одна-одинешенька. Поглядит на Волгу, поглядит на утес: «Лень, а Лень?»

A его то и нету… Далеко он, не прибежит, не приедет скоро… А случись что-нибудь, и слез ее не услышит. Только думать будет о ней: не обидел бы кто!

«Эх ты, Макака! Хотя б постарше была, а то ведь капля. Вот как есть капля в Волге-реке, так и она среди людей».

Разволнованный своими мыслями, Ленька накидывает на плечи пиджак и садится у входа.

«Всем ребятам закажу, голову сниму, если кто ее хоть пальцем тронет!.. А заработаю денег — куплю Макаке красные сапожки на осень. Мягонькие они, и подковки у них, как жар, горят. Хорошо бы такие сапожки, только небось дорого они стоят… Ну ничего! Отпустит капитан на берег, у пассажиров подработаю, а то на погрузку попрошусь… Достигну я эти сапожки, только б не плакала без меня Макака! Христом-богом попрошу: «Не плачь! Где б ни был, а услышу я твои слезы, и не будет мне спокоя. Не плачь без меня, глупая… Не побегу ведь я по воде, как Иисус Христос, небось!»

Ленька глубоко вдыхает ночной воздух и, высунув голову, глядит на небо, но в ушах его вдруг прокатывается гулкий звук выстрела… Что это? Недалеко где-то… Ленька вскакивает и тревожно вглядывается в лесную гущу. Не воры ли куда залезли? Много сейчас пустых дач, одни сторожа ходят. Сторожа и стреляют… Только бы не разбудили Макаку, а то испугается она… Дома у них одни женщины да старик Никич.,

Нынче небось хоть старик дома — не пойдет он в такую ночь рыбачить.

Глухой шум доносится до слуха Леньки: словно ломая кусты, кто-то напрямик бежит через чащу.

Ленька вспоминает, что он не втянул на утес доску, и, накрывшись с головой пиджаком, бежит к переходу… Но кусты раздвигаются, и на обрыв выбегает человек… Выстрел с треском разрывается неподалеку от мальчика, и, ухватившись за край доски, он припадает грудью к камням, не в силах сдвинуться с места.

А из чащи прыгает другой человек, и на обрыве завязывается молчаливая борьба… Острая молния прорезает небо, и о одном из борющихся Ленька узнает Костю.

«Сюда, сюда!» — хочет он крикнуть, но язык не повинуется ему.

Но вот один из борющихся вскакивает и, подняв вверх оба руки, пятится назад, к краю обрыва. Молния снова освещает крохотную площадку. И Ленька видит Костю; теперь уже в руках у него револьвер… Он наступает, а человек с поднятыми вверх руками, быстро оглянувшись, ступает на доску… Что-то знакомое чудится Леньке в его длинной фигуре, и он еще крепче вцепляется в край доски.

— Меркурий, предатель! — глухо бросает Костя, медленно двигаясь к краю обрыва…

В голове Леньки мгновенно проносится быстрая мысль, он видит за решеткой тюрьмы бледное лицо дяди Коли… В памяти его возникают те же слова, брошенные Степаном:

«Меркурий, предатель!»

А человек, пятясь задом, вот-вот достигнет края утеса… И, стиснув зубы, Ленька сильным рывком поворачивает доску… В глазах его темнеет, но человек, взмахнув руками, с коротким вскриком исчезает в расселине… Холодный пот выступает на лбу Леньки, и, уткнувшись лицом в песок, он крепко зажмуривает глаза.

Глухо бьется о камни Волга, с шумом катятся крутые волны, гремит отдаленный гром, а в ушах мальчика все еще стоит короткий вскрик упавшего в пропасть человека.

Когда Ленька снова открывает глаза, Кости уже нет, в черной тьме ночи по-прежнему вспыхивают молнии, освещая притихший обрыв… И кажется, что из глубины пропасти тянутся к утесу длинные руки… Высоко подброшенное волной, встает мертвое тело, с одежды его ручьями стекает вода, пустые, страшные глаза ищут Леньку…

Мальчик вскакивает на ноги и, закрывшись с головой пиджаком, перепрыгивает на обрыв. Безотчетный страх гонит его подальше от утеса, и, не разбирая тропинки, он мчится вдоль берега, туда, к пристани, к живым людям…