Динка (ил. А.Ермолаева) - Осеева Валентина Александровна - Страница 133

Динка разорвала конверт и вытащила большой лист, исписанный печатными буквами.

Сверху стояло.

ЧИТАЙ САМА

— Ну, значит, тут какой-то секрет. Иди в свою комнату и читай сама, сказала Марина.

Динка пошла, села на свою кровать и, положив на колени лист, начала читать.

«Здравствуй, друженька моя Динка!

Пишет тебе твой старый дед Никич.

Получив твой наказ, приоделся я по-праздничному и пошел к матушке Волге…»

Руки Динки задрожали. Слезы часто-часто закапали на лист… Вот что писал дальше Никич:

«…Подошел я к берегу… А она, сердечная, пенится, хлопочет. Только-только ото льда освободилась, гонит последние льдины по течению и шумит на них, сердится… Ну, думаю, вот уж гость не вовремя… АН нет! Приплеснулась она вдруг близехонько к бережку и навроде золотой рыбки спросила:

— Чего тебе надобно, старче? Поклонился я тут низко-низко:

— Поклон тебе, матушка Волга, от вихрастой девочки Динки. Помнишь ли ты ее?

Всколыхнулась желтенькая водичка, набежала, как слеза, на песок:

— Я всех мальчиков и девочек помню, а твою вихрастую ее раз купала, и на утесе ее видала, и пароходом ей из Казани ее друга Леньку везла… Жива ли, здорова ли Динка?

— Жива и здорова она, матушка Волга, только плачет, по тебе скучает, и водичку свою желтенькую поминает, и во сне на утесе сидит, пароходы твои в плавание провожает… Что велишь передать ей, матушка?

Закудрявились гребни волн белой пеною, словно сама матушка седою головой покачала:

— Пусть не плачет, не горюет вихрастая. Жизнь еще велика, мы свидимся… И приму я ее, и обласкаю, только передай ей завет мой — пусть придет ко мне с чистой совестью, с теплым сердцем, к чужому горю отзывчивым, с трудовыми руками, а не с барскими ручками, чтобы все люди сказали: хорошая девочка Динка, не посрамила она свою матушку Волгу..»

Долго-долго плакала Динка… А в соседней комнате тревожно прислушивались к ее плачу Марина и Ленька.

— Что же пишет ей Никич? Не заставит он плакать зря, — теряясь в догадках, шептала Марина.

Ленька стоял у окна и, стиснув зубы, думал о том, что напрасно увел свою Макаку с утеса, лучше взял бы ее за руку и пошел с ней по белу свету… Ни одной слезинки не уронила б она, всех обидчиков ее убивал бы на месте он, Ленька.

Лучше б им и на свет не родиться… А здесь… Не хозяин он здесь, не защитник… Стоит, как столб, и не смеет вступиться… Леня круто повернулся к Марине. — Мать, — глухо сказал он, не замечая, что впервые называет ее этим именем. — Уйми ее… Или я сам пойду!

— Потерпи, Леня, голубчик… Ничего не сделает Никич зря.

— Все равно, мать… Хоть бы и Никичу, а не дам я ее слезами извести!

Марина осторожно открыла дверь Динкиной комнаты.

Динка подняла распухшие от слез глаза. На коленях ее лежал большой лист, исписанный печатными буквами: материнский завет Волги вихрастой девочке Динке…

Утром Динка вложила послание Волги в конверт и отдала его на хранение в самые верные руки:

— На, мама… Спрячь.

Глава пятнадцатая

НА ВСЕХ ПЯТЕРКАХ

Приближалось время роспуска младших классов на летние каникулы. Динку нельзя было узнать.

— Это не девочка, это божья коровка, — говорила, закатывая глаза, классная дама. — Я еще никогда в жизни не видела таких быстрых превращений. Такая тихая, строгая, благородная девочка…

На уроке Динка ловила каждое слово учительницы. Когда ее вызывали, она вспыхивала и так торопилась отвечать, что Любовь Ивановна с доброй улыбкой говорила:

— Не спеши, не спеши… Я вижу, что ты выучила урок. Дома Динка не расставалась с учебниками. Выпросив у матери несколько копеек, она бежала в соседнюю лавчонку и на свой лад готовилась к занятиям. Усевшись на постели, она извлекала из своего ранца все, что приобрела на свои жалкие гроши. Обычно это были две-три конфетки в ярких обертках, тоненькая шоколадка и яблоко. Привязав эти лакомства на длинную нитку на некотором расстоянии одно от другого, она укладывала свои сокровища под подушку, выпустив наружу небольшой кончик нитки… Затем, разложив вокруг себя учебники и тетради, начинала усиленно повторять все, что се могли спросить. Когда же ей казалось, что энергия ее ослабевает, она осторожно наматывала на палец кончик нитки, тихо повторяя:

— Ловись, рыбка, большая и маленькая…

Рыбка ловилась. Сначала маленькая — в виде конфетки, потом побольше — в виде шоколадки, и так как самое лучшее приберегалось к концу, то напоследок из-под подушки вылезало румяное яблоко…

— Ловись, рыбка, большая и маленькая, — шепотом говорила Динка и каждый раз при появлении «рыбки» удивленно восклицала: — Ой, что это? Кому это?

По строгому приказу матери никто из домашних не вмешивался в занятия Динки, не спрашивал ее ни о чем и не надоедал ей советами.

Только Мышка, пробегая через комнату и делая вид, что ничего не слышит и не видит, давясь от смеха, шепотом рассказывала домашним, что Динка уже вытащила за нитку все конфеты и теперь догрызает яблоко.

— Ох и хитрая бестия! — хохотал Вася. — Дай бог, чтоб за все эти конфеты она хоть как-нибудь перелезла в третий класс!

— Перелезет! — уверенно говорил Леня.

— Не знаю, почему мама поощряет все эти выдумки! Но она хоть занимается или просто сидит ест конфеты? — с раздражением спрашивала Алина.

— Нет, она занимается! Всю тетрадку примерами исписала. И потом, по русскому… У них в классе после каждого диктанта девочки выписывают в отдельную тетрадь свои ошибки. А сейчас Динка вытащила эту тетрадь и раз по двадцать пишет каждое слово, — как всегда стараясь защитить от нападок сестренку, рассказывала Мышка.

А Динка действительно занималась. Заедая «рыбками» страничку за страничкой, решая задачки и примеры, она сидела часами и, когда ее звали обедать, выходила в столовую, настороженно оглядывая лица взрослых. И несмотря на то что все молча утыкались в свои тарелки или заводили какой-нибудь отвлеченный разговор, Динка чувствовала, что над ней смеются, и очень обижалась. Проглотив наскоро свой суп и положив на хлеб котлетку, она, по старой детской привычке, искала утешения на кухне. И хотя на кухне вместо Лины была теперь черноглазая Маруся, которая вместе со всеми любила посмеяться над чудачествами девочки, Динка все же находила у нее утешение. Когда, усевшись за плитой, Динка горько и протяжно вздыхала, Маруся с сочувствием говорила:

— Не тявкай, не тявкай! Хай воны смеются! С посмиху люди бувают!

Случались и срывы. Выходя на часок догулять, Динка вдруг соблазнялась медленно идущим в горку трамваем, прыгала в него на ходу и, бездумно прокатившись несколько остановок, вдруг вспоминала, что ушла ненадолго, что на кровати у нее разложены учебники и что завтра ее могут вызвать к доске. Гнев на себя, досада охватывали Динку.

«А ну пошла домой, бессовестная! Лентяйка несчастная! Ох, Волженька, голубушка, как мне трудно, как мне трудно…» Так, подгоняя себя и жалуясь, Динка боролась сама с собой, и ни один человек ни в школе, ни дома не мог понять, что сделалось с этой озорной, непоседливой девочкой. Получая свои заслуженные пятерки, она так радовалась и так сияла, садясь за парту, что батюшка, который хорошо помнил недавние шалости Арсеньевой, теперь нередко указывал на нее перстом и, поднимая глаза к потолку, говорил:

— Кого господь хочет наградить, тому прибавляет разума. Алина, которой Любовь Ивановна нередко хвалила теперь сестру, не доверяла таинственному превращению Динки и, недовольно оглядывая смиренную фигурку, приютившуюся на переменке в уголке зала, подозрительно спрашивала.

— Что это ты какую тихоню из себя разыгрываешь? Как будто учителей боишься.

— Я не как будто, я их по-настоящему боюсь. Я вообще умных людей боюсь, я все не так делаю, не так говорю… Я боюсь показаться дурочкой, — искренне пожаловалась Динка.

— Что это за чепуха такая? — рассердилась Алина. — Ты смотри не переиграй, а то подумают, что ты подлиза!