Визиты: Осенние визиты. Спектр. Кредо - Лукьяненко Сергей Васильевич - Страница 76

– Совесть заела?

– Может быть. Знаешь, с рефлексирующей интеллигенцией это частенько бывает. – Хайретдинов вздохнул. – Товарищ Сталин, если уж о нем заговорили, сам попадался. Начинаешь Берию к ногтю брать: «Зачем без приказа?» Оказывается, и впрямь… наплевал на дачу, «эмку», подруг, премии. Пустил пулю в лоб или прыгнул в петлю.

Визирь засмеялся было, но тут же оборвал смех, коротко бросил:

– Извини. Что-то я… Да, кстати, пацана они так и не прибили.

Шедченко не стал уточнять. Он выстроил схему быстро, не зная, впрочем, что она не имеет ничего общего с истиной. Писатель оказался куда лучше, чем он полагал. Не способны были ни Посланник Творчества, ни его двойник убить ребенка. И никого они убить не способны.

Потому и повесился Посланник. Понял – на победу надеяться бессмысленно.

– Извини, Рашид. Ты прав. – Шедченко вновь признал его превосходство. И Визирь не стал вдаваться в мотивы Посланника Творчества.

– На столике у окна лежит пара телефонов, принеси любой, – добродушно попросил Визирь. Шедченко повиновался, и Хайретдинов, беря трубку, пояснил: – Госбезопасность ныне не та. И всю сотовую связь проверять не в состоянии. Есть у меня номер, который слушают, есть и другие… Алло? Ярослав Сергеевич?

Николай тоже не старался слушать разговор. Визирь сам сообщит ему все, что сочтет нужным. И он действительно посмотрел на него после короткого диалога, отложив выключенный аппарат.

– Придумал что-то наш литератор, – весело сказал он. – Нашел, видимо, метод обезопаситься!

– Но ты же не собираешься… – прохаживаясь вдоль стены, начал Шедченко.

– Нет, вероятно. Но всякое возможно. Заров просит прислать за ним машину. Государственную, с депутатскими номерами. В центр, он будет ждать на Театральном проезде и Неглинной. И просит приехать тебя.

– Я готов, – просто ответил Шедченко.

– Поведешь сам, – решил Хайретдинов. – Хоть это и против правил. Мне придется поговорить с шофером.

– Он человек дисциплинированный, ты его легко уговоришь.

– Конечно. – Визирь посмотрел в потолок, потом вздохнул. – Кажется, я понял план Зарова. Он не дурак. Попробуем с ним подружиться, Коля.

5

Когда у нее появилась эта мысль, Анна не знала. Не так уж часто она посещала церковь, даже дома. Не в этом ведь вера.

Несколько раз она спрашивала прохожих, но трое из них сами были приезжими, двое ничего не смогли подсказать. Наконец ей указали направление.

К церкви она подошла неуверенно и даже смущенно. Глупо для нее искать утешения в словах священника. Но ведь и он молился отцу своему?

Еще шла заутренняя служба. Анна постояла у входа, глядя на тихую, погруженную в себя толпу. Так много людей, и среди них столько молодых. Это всегда приносило ей покой и безмолвную радость. Мир жаждет добра, мир хочет прощения.

Она купила свечу – самую большую из тех, что продавались. Деньги у нее были, Мария вчера небрежно сунула ей в карман целую кучу – даже считать страшно. У девушки, продававшей свечи, слегка дрогнуло лицо, когда она увидела растрепанную пачку долларов и рублей, потом она быстро опустила глаза.

Анна, не глядя, отделила от пачки не то треть, не то половину, опустила в ящичек – на храм. Что для нее теперь деньги. Помедлила, прежде чем поставить свечу.

Собственно, о чем она хотела молиться? За упокой матери… Анна вздрогнула, как от удара. Почему? Что с ней? Как могла она подумать? Мать жива, жива!

Она с ужасом посмотрела на лик святого, глядящий с иконы. В теплом отсвете лампадки он был укоризненным и печальным.

Во здравие, конечно. Во здравие сестры ее, сестры и госпожи, Марии…

Поднеся свечу к одной из уже горевших, Анна запалила фитилек, поставила свечу. Во здравие…

Свеча погасла. Только что мерцал огонек, начинал таять воск – и вот уже нет ничего, только тонкая струйка дыма.

У Анны похолодело в груди. Мария оставалась там, с Ильей – пусть и раскаявшимся, но убийцей. Чушь, нельзя верить в приметы, а верить в них в храме Божьем – вдвойне преступно…

Она вновь зажгла свечу, на этот раз аккуратно и неторопливо, дождавшись, пока побегут горячие восковые слезы, пока пламя не станет ровным и сильным. Лишь после этого бережно опустила свечу.

С полминуты свеча послушно горела. Потом пламя стало сжиматься. Это не походило на неожиданный порыв воздуха – огонек не дрожал, а именно втягивался внутрь, исчезал, словно пожирая сам себя. Да и ни одна другая свеча из стоявших рядом не погасла.

Все было как во сне. Неторопливо и неизбежно. Далекий голос священника, слабые движения людей, ее руки, упрямо зажегшие свечу в третий раз. Теперь Анна была наготове. Едва лишь пламя вздрогнуло, она обхватила свечу, обнесла ее ковшиком ладоней, коснулась огонька пальцами – не умирай, свети!

И пламя покорилось, продолжило гореть. Вот только касавшиеся его пальцы не ощущали тепла. Холод, ледяной холод, беспощадный, текущий по пальцам, сковывающий мышцы, заставляющий руки опускаться.

– Нет, – шепнула Анна. – Нет!

Пламя темнело, оно уже не было желтым и солнечным. Сиреневая искра на фитиле, черный зрачок, пытавшийся выглянуть из-под ее пальцев…

Руки упали, больше не в силах прикрывать огонь. И тот погас немедленно, с резким хлопком, похожим на вздох рвущейся ткани.

В глазах закружилось, и Анна упала.

Ее вывели на воздух, усадили на скамейку. Двое мужчин и женщина, она смутно видела их сквозь текущие безостановочно слезы. Мужчины почти сразу ушли, убедившись, что она приходит в себя. Мало ли какое горе привело человека в храм. Любому может стать плохо…

Женщина осталась сидеть рядом. Средних лет, в темной одежде, в бесформенном вязаном берете, из-под которого выбивались уже седеющие волосы.

– Лучше вам? – спросила она. Взяла ее за руки.

Анна молча кивнула, вытирая плечом слезы.

– Горе?

Почему-то она кивнула. И тут же устыдилась себя. Не было ведь у нее никакого горя, мир впереди был светел и чист. Только ее глупый характер, слабые нервы…

– Я… я не знаю, – поправилась она. – Нет, наверное. Просто я поставила свечу во здравие…

– Погасла?

Женщина ее понимала. От этого сразу стало легче, но опять пробились слезы.

– Да.

– Это не горе, девочка. Всякое бывает, нельзя из-за этого плакать.

– Три раза погасла! – с мучительным облегчением выдохнула Анна. – Три раза!

– Свечи люди делают. – Женщина оставалась спокойной. – Случай.

Анна кивнула. Она понимала ее правоту, но вот сердце все равно колотилось, частило, и было страшно, нестерпимо страшно.

– Глупая я, – признала Анна. – Вы простите…

– Ничего, ничего. – Женщина все держала ее ладони, грела в руках, смотрела куда-то мимо, печально и безысходно.

– У вас горе? – теперь спросила Анна.

Женщина кивнула, сказала просто:

– Сестра умерла. Убили. Ехала в гости, но вот… не довелось.

В ее голосе не было ни ненависти, ни злобы. Наверное, они были вначале, но вот уже исчезли, растворились. Осталась лишь виноватая тоска.

– Позвонили вчера, мы-то уже встречать собирались. Нашла деньги, прилетела…

Что тут говорить, Анна не знала. Ей и с родными ушедших больных было говорить мучительно трудно, это старались брать на себя другие врачи. Но женщина не ждала сочувствия, продолжала:

– Это горе, девочка. А свеча… Свеча – это случай.

Она не рисовалась, конечно, своей бедой. Но Анна все же возразила:

– Случай – он тоже в руке Божьей.

Женщина пожала плечами:

– Есть ли у Бога время за каждой свечой приглядывать? Когда он и за людьми-то не успевает.

– Простите, – шепнула Анна. – Мне очень жаль, правда.

Женщина молча кивнула, принимая ее слова.

– Я пойду, – сказала Анна. – А вы в храм возвращайтесь, там легче будет.

– Разве в этом дело – где легче?

Она снова не нашла, что ответить. Она была лишь глупой, запутавшейся девчонкой, старательным, но бесталанным врачом, человеком, который не может даже принять выпавшее ему счастье.